Журнал зарегистрирован в Федеральной службе по надзору в сфере массовых коммуникаций, связи и охраны культурного наследия.
Свидетельство о регистрациии средства массовой информации
ПИ № ВС77-30899 от 18 января 2008 г.

На большой Смоленской дороге

Опрокинули все по чарке-другой чистой как слеза живительной влаги и принялись за щи артельным порядком, деревянными ложками, из общих на несколько человек мисок.

И с каким аппетитом совершалась эта походная трапеза, — как была она вкусна!

На первых порах никто не молвил ни слова, только горизонт щей опускался систематично ко дну, обнажая все больше и больше жирные куски мяса.

Изредка повторялась чарочка и отирались губы с легким покрякиванием. По мере утоления голода начинался и говор.

– Интересно бы знать, с таким ли удовольствием обедает сегодня господин Бонапарт? Задал вопрос длинноусый майор Волынского уланского полка Храповицкий.

– Наверное можно сказать только, что пойдет он, не солоно хлебавши, что и вынуждает Дениса Васильевича, со свойственной ему любезностью, насолить гостю, ехидно ответил на это присяжный зоил, остроумный весельчак, поручик Ахтырского гусарского полка Дмитрий Бекетов.

– А ведь ты, Митя, не можешь никак без ехидства, заметил ему его товарищ по полку штаб-ротмистр Бедряга, храбрый, верный и редкий товарищ, про которого Давыдов говорил, что в бою он всегда впереди всех и «горел там как свечка».

– Вин не такого еще заслуживает ехидства, щоб ни дна ему, ни покрышки на том и этом свити, вмешался есаул Володько, считавший Наполеона личным врагом своим. Не попадайся вин мини у лапы, вымотарю я его аспидску душу.

Про Наполеона ходили такие фантастичные рассказы, что многих граждан из захолустья нашего трудно было и разуверить в подобных небылицах, как например, что будто он питается новорожденными младенцами и пьет вместо вина человеческую кровь.

Есаул Володько, хохол по природе, очень уж зарился на Наполеона и жаждал изловить этого врага человечества, по его понятиям.

Желание это оказалось не таким не сбыточным, как можно было думать относительно главнокомандующего столь громадной армии. Как известно, только счастливая звезда Наполеона спасла его потом от казачьих рук, которые уже были у него чуть не у самого ворота. Вместе с разговором на тему о виновнике всех бедствий России, щи были окончены; принялись за мясо, посыпанное крупною солью, подана была еще рассыпчатая гречневая каша в горшках, сдобренная маслом, после чего бросило всех на пойло и публика прильнула к квасным жбанчикам, из которых тянула кисленький квас до отвала, не переводя дыхания.

За исключением двух, трех, человек, все закурили трубочки и Денис Васильевич, перекрестившись по окончании еды, занялся распоряжениями на завтрашний день.

Поиск в сторону Вязьмы решено было произвести тремя отрядами. Не зная хорошенько вновь прибывших казаков Попова полка, которых Давыдов считал еще не натасканными, он распределил их во все три колонны, в состав которых входили люди его партии, уже им испытанные.

Первый отряд составлен был из сборных казаков прежнего состава партии и двух сотен Поповских. Колонне этой указано было направление на лес у речки Вязьмы, простиравшийся между столбовой дорогой и селением Лузинцовым. При этом отряде решил быть сам Давыдов.

Второй отряд, под начальством ротмистра Чеченского, составился из Бугских казаков и сотни Попова. Начальнику этой колонны указано было пересечь столбовую дорогу и двигаться к селениям Степанкову и Вопке, также по речке Вязьме.

Две сотни Попова полка и Ахтырцы образовали третий отряд, под командою майора Храповицкого, которому было дано направление прямо на Семлево, у большой дороги из Вязьмы в Смоленск.

Дав все необходимые указания и назначив выступление за два часа до рассвета, Денис Васильевич пожелал всем покойной ночи и лег спать, не раздеваясь, на бурку. Разошлось офицерство и завалилось также на боковую.

Вскоре заснул и задремал весь стан, кроме сторожевых постов, которые прислушивались ко всякому шуму и шороху в ночной темноте. Догорали костры, оставляя белую золу и красные угольки на недогорелых по краям ветках и головешках. Фыркали кони, пережевывая сено; перекликались деревенские петухи и лаяли собаки на разные лады.

Задолго до рассвета начали подниматься люди и, сотворив утреннюю молитву, шли поить и седлать коней. Мало-помалу поднялся людской говор, легкая брань, понукания и группировка готовых затем к выступлению всадников по отрядам. Появилось офицерство; началось здорование с командами и характерный ответ на приветствие: «здравия желаем Вашему Высокобродию».

Вышел из избы Давыдов и, сев на подведенного ему Шкляревым коня, объехал выстроившиеся отряды, после чего, повернувшись на седле, сказал: ну, теперь с Богом. Шапки и своеобразные клеенчатые, вроде кадушек, казачьи кивера полетели с голов и люди начали креститься. Пехотинцы оставлены были в селе Покровском и собирались проводить товарищей. Со стороны двигавшихся уже всадников слышны были поддразнивания оставшихся.

– Смотри, пехота французская, не пыли здесь без нас, чтобы не приманить своих собратьев.

– Ладно, отвечали на это пехотные, выпусти лучше петуха, что засунут у тебя в кивере, — как бы не выдал вас своим криком французу.

Подтянулись отряды в колонну по три по указанным накануне направлениям.

Голова колонны первого отряда потянулась и впереди всех ехал сам Давыдов с колоновожатым сельским старостою, долговязым и длиннобородым мужичишкой, усевшемся на неоседланную упряжную лошадку, причем ноги его чуть не касались земли.

В разговоре во время движения староста усилено осведомлялся, где Батюшка-Царь, каково-то ему сердечному видеть царство свое переполненное супостатом. Осторожно допытывался он и о том, где все наши генералы и наибольшая рать и скоро ли погонят «хранцуза» домой.

На все это Денис Васильевич давал ему самые благоприятные ответы и староста, поглаживая бороду, говорил только: — Так. Ну дай Бог; слава святителю Николаю.

Стало уже совершенно светло, когда отряд Давыдова прибыл к реке Вязьме и остановившись в лесу, в нескольких саженях от мостика на этой речке. Колонна вся стянулась, спешилась, и дозорные казаки отозваны; вместо них два донца влезли на одно из самых высоких деревьев, откуда и стали наблюдать за впереди лежащею местностью. В таком положении пробыл отряд около часу времени и многие вздремнули даже. Денис Васильевич вышел на опушку, сел на пень, закурил трубочку и предался поэзии, никогда и нигде его не покидавшей.

Я не поэт — я партизан, казак,

Я иногда бывал на Пинде, но наскоком

И беззаботно, кое как,

Раскидывал перед Кастальским током

Мой независимый бивак.

Нет! Не наезднику пристало

Петь, в креслах развалясь, лень, негу и покой...

Пусть грянет Русь военною грозой —

Я в этой песни запевало.

Послышался слабый свист с дерева, на котором сидели казаки, и Давыдов, бросив курить, быстро двинулся по валежнику в ту сторону. Наблюдавшие с дерева сообщили, что по дороге идет француз с собакой и ружьем. Несколько человек, село на коней, поскакало на большую дорогу и пленный быстро предстал пред ясные очи нашего партизана. Владея прекрасно французским языком, Денис Васильевич допросил его лично и оказалось, что пойманный был полковник 4-го Иллирийского полка, некто Гетальс, страстный охотник.

Батальон его, сильно расстроенный, шел в Смоленск, чтобы устроиться. Воспользовавшись медлительностью движения своей части и не предполагая для себя в чужой стране никакой опасности, он взял собаку, ружье, опередил свой батальон и собирался поохотиться. В сумке у него оказался уже тетерев, так что начало охоты было удачное, но такого плачевного окончания её он никак не ожидал. Долго не мог прийти в себя бедный полковник и по временам приходил в страшное отчаяние. Пробуждаясь иногда точно после кошмара, он начинал ходить большими шагами, повторяя: «пагубная страсть»; натыкаясь, при этой ходьбе взад и вперед, на свою собаку, улегшуюся на казачьей бурке, он останавливался, расставивши ноги, и затем, быстро поворачиваясь кругом, отчаянно махал рукой. Несмотря на жалкое положение, полковник, своей оригинальной ходьбой, жестами и взглядами, возбуждал смех в отряде.

Не мог равнодушно видеть он ружье свое в руках казаков, пробовавших курки и примерно прицеливающихся в убитого тетерева, который водружен был на пику. Вид тетерева на пике очевидно сильно раздражал горячего француза и Давыдов, заметя это, приказал птицу снять. А в это время наблюдающие с дерева донцы, дали знать, что показалась пехотная колонна.

Действительно, приближался батальон Гетальса и настала минута ударить и по французскому тетереву. Отряд был посажен на коней и безмолвно ожидал, чтобы неприятельская колонна подошла ближе. Усталые и оборванные французы шли в беспорядке, повеся головы. Никаких мер предосторожности у них конечно не было, если не считать за авангард самого Гетальса с охотничьим ружьем, легавой собакой и убитым тетеревом в охотничьей сумке.

Когда колонна подошла так близко, что ясно можно было разобрать черты лиц французов, по сигналу Давыдова, с опушки бросилась половина казаков в рассыпную. И понеслась на озадаченного врага в пики, или, как тогда называли, в дротики. Другая половина в колонне по шести, в виде резерва, стала выдвигаться из леса на рысях, взяв пики на бедро.

Нападение было так неожиданно и в таком близком расстоянии, что отпор выразился лишь беспорядочной одиночной стрельбой, не принесшей никакого вреда нападавшим. Большинство французов, ошалев сперва при внезапном появлении казаков, стало затем бросать ружья и обратилось в бегство, чему не мало способствовал близ лежавший лес. Началась погоня. В результате пленных оказалось 2 офицера и около 200 нижних чинов. Собрав французов в колонну, под конвоем нескольких десятков казаков, Давыдов отправил их в село Покровское. Вслед затем собрана была вся партия; высланы разведочные разъезды по большой дороге и видя, из доставленных донесений, что оставаться на этом месте нет цели, Денис Васильевич распорядился тыльными дозорами и, выслав передовых казаков, двинулся с отрядом к селу Покровскому.

В тоже время отряд ротмистра Чеченского наткнулся на неприятельский транспорт, ночевавший в лесу на дороге от Вопки к Вязьме. Выступив из села Покровского с проводником из Покровских же крестьян, отряд этот вскоре встретил мужика из Вопки, сообщившего о близости неприятеля. Чеченский вывезен был младенцем еще из Чечни, вырос и воспитался в России и числился теперь по кавалерии в чине ротмистра. Он обращал на себя внимание необычайною храбростью, предприимчивостью и сметливостью. Зная его некоторую горячность, Давыдов внушал ему постоянно, чтобы он помнил обязанности начальника, который в бою ответствен не только за себя, но главным образом за вверенную ему команду.

— Ведь что ты храбр и полезешь к черту на рога — все знают. Но велика ли польза будет для общего дела, ежели по горячности своей сломишь голову, а рой твой останется без матки? — говорил ему убедительно Денис Васильевич.

Тем не менее, известие о близости противника сделало Чеченского уже каким то диким зверем.

Кровь прилила у него к голове, слышался какой-то звон в ушах и он едва сдерживал себя, чтобы не быть впереди передовых казаков. Стремление вперед инстинктивно передавалось всему его отряду и колонна, ни для кого не заметно, усиливала ход, наддавала все быстрее и быстрее, и несшиеся передовые дозоры обнаружены были французами. Быстро пронеслась весть о появлении казаков по стану врага, ударили тревогу и стали строить на поляне обоз полукружием, выпуклой стороной к казакам, дабы лучше из-за повозок защищаться от неприятеля.

Но Чеченский, как орел, налетел со своим отрядом; с гиком бросились казаки к вагенбургу, не дали его достроить и овладели им с налета. Тем не менее, благодаря тому, что нападение не было столь внезапно, как в первом отряде, все прикрытие, сравнительно в порядке, бросилось в середину леса и оттуда открыло беглый огонь по казакам. Чеченский быстро спешил свой отряд и в пики пошел выбивать французскую пехоту. Ведя в атаку спешенную колонну свою с шашкой наголо, Чеченнский личным примером увлек до того людей, что они с криком «ура», превратившимся в какой то рев, под аккомпанемент частой ружейной пальбы, с остервенением бросилась на врага и смяли его с первого же маху. Много французов переколото было здесь казаками, но и из числа последних человек 15 было убито и тяжело ранено. Собрав отряд, перевязав раненых и согнав в кучу пленных, Чеченский выступил обратно к Покровскому, направив туда же отбитый транспорт.

Обратимся теперь к отряду Храповицкого, направленного на Семлево.

Проводник хотел провести его ближайшим путем на большую дорогу, но в темноте должно быть сбился и повел колонну такою плохою, чуть не тропою, что пришлось двигаться в один конь. Было уже светло, а Храповицкий не мог выбраться еще из леса.

– Да ты знаешь ли твердо дорогу то, любезный? — обратился к мужику вожатому Храповицкий.

– Как не знать, немного их тут, да все они вишь выходят на большую; которая только будет длиннее, которая по короче, а которая по лучше; а так что по всякой беспримерно выйдет на прогон.

– Ну уж эта, брат, может и выведет на большую, но наверное самая длинная и самая плохая, заметил майор Храповицкий —способный, остроумный и европейски образованный штаб-офицер, пользовавшийся большим уважением среди товарищей.

Лес начал наконец редеть, стали появляться прогалины, дорога становилась лучше и, нажав шенкеля, Храповицкий пошел крупною рысью, нагнав передовых гусар на опушке. Отряд был остановлен на привал, а сам майор с несколькими гусарами пошел дальше на разведку. Большая дорога оказалась не вдалеке и никаких следов неприятеля обнаружено не было.

Вернувшись к отряду и отпустив проводника, Храповицкий дал отдохнуть еще немного коням, а затем приказал осмотреть седловку, подтянуть подпруги и, выставив дозоры, двинулся к большой дороге, где повернул на Семлево, распорядившись также тыльными и боковыми дозорными. Двигаясь то шагом, то рысью, отряд долго никого не видел на дороге, кроме двух —трех павших лошадей и сломанной повозки.

Наконец нагнали пешего крестьянина, от которого узнали, что со сторон Вязьмы и Гжатска ходят польские уланы, а что Семлево занято французами.

Тогда приказано было ахтырцам надеть на пики флюгера и следовать в голове колонны, а казакам за ними опустить дротики, взяв их на перевес и в таком порядке двигаться к неприятелю, дабы он принял колонну за польскую конницу, направлявшуюся из Вязьмы на Смоленск.

Перед самым Семлевым обнаружен был громадный транспорт с какими то большими бочками, двигавшийся на встречу Храповицкому. Передовые гусары были отозваны и французы, следовавшие без всяких мер предосторожности, приняли наших действительно за польский отряд, вследствие чего и подпустили на пистолетный выстрел, не подозревая висевшей у них на носу опасности.

С криком «ура!» бросились наши, как шли, в колонне, на пехотное и конное прикрытие, большая часть которого в панике бросилась бежать, преследуемая казаками. Человек же 30 лучших солдат с офицером своим построили кучку и молодецки защищались от нападения наших гусар.

Вокруг этих храбрецов лежало уже несколько убитых лошадей и раненых гусар, когда майору Храповицкому, отличному стрелку, удалось лично ранить из пистолета французского офицера.

Горсть мужественных и честных неприятельских воинов бала после этого рассеяна, оставив большую часть своих товарищей сраженными на поле брани.

Транспорт весь быстро очутился в руках отряда Храповицкого.

Раненому в плечо офицеру, оказавшемуся поручиком Талингом, сделана была перевязка, при чем в найденных при нем документах была накладная на обувь и новую одежду для всего 1-го Вестфальского гусарского полка, упакованную в громадные бочки. Из накладной видно было, что за все это уплачено в Варшаве 17 тысяч франков.

Собрав пленных и выстроив взятый обоз, майор Храповицкий двинулся в обратный путь, на село Покровское.

Убедившись не раз воочию, к каким печальным последствием приводит отсутствие должных мер охранения и разведки, начальник отряда выслал вперед казачий авангард под командою сотника Бирюкова. Выделил боковых дозорных и тыльный отряд гусар, а сам, с остальными, двинулся примерно в середине колонны обоза, вблизи пленных.

Сотник Бирюков пустил вперед несколько разъездов, которые, подходя к лесу, обнаружили в нем пехотных французских солдат по опушке. Убедившись в этом лично, он тотчас же послал донесение майору Храповицкому.

Раздвинувшиеся далеко в стороны казаки передовых разъездов старались проникнуть в лес и получше высмотреть неприятеля.

Оказалось его довольно много и, кроме стрелковой цепи на опушке, замечены были и сомкнутые части внутри. Занятая, кроме того, позиция противника была очень удобна для обороны и Храповицкий не рискнул атаковать французов, будучи связан обозом и пленными.

Оставив поэтому авангард в виду неприятеля, открывшего огонь, он свернул по лощине с дороги и потянулся в обход кружным путем, незаметно для врага. Полное отсутствие конницы заставляло противника пребывать, что называется, с завязанными глазами и не знать, что у него делается чуть ли не под самым носом.

Выйдя на хорошую дорогу и продвинув колонну вне опасности от неприятеля. Храповицкий послал приказание сотнику Бирюкову отходить в виде арьергарда. Кружной путь и медленное движение обоза были причиной позднего прибытия этого отряда в село Покровское. Два других отряда давно уже вернулись на бивак и Давыдов начинал беспокоиться за учесть третьего.

Только к вечеру прибыл он со своими трофеями.

Выслушав рапорт майора Храповицкого, Давыдов благодарил людей за молодецкую службу, особенно казаков Попова 13-го, оказавшихся в деле достойными старых своих соратников и ни в чем им не уступавшими.

Немедленно же сделаны были Денисом Васильевичем следующие распоряжения. Пленным была роздана пища; отбитый транспорт, кроме бочек с мундирами вытянут по дороге к Юхнову; составлено небольшое прикрытие из пехотных людей и казаков.

Пленных всех оказалось: 1 штаб-офицер, 4 обер-офицера и до 500 рядовых. От всей этой обузы Давыдов хотел скорее избавиться, а потому и приказал сейчас же двигаться к Юхнову.

Злополучный полковник Гетальс, увидя присоединение новых своих товарищей по несчастью, подошел к Денису Васильевичу и умолял его не промолвиться как-нибудь его компроматом об этом эпизоде с тетеревом.

– Верите-ли, говорил он ему, с отчаянием, что не только видеть, но и слышать не могу больше про эту предательскую для меня птицу «Tetereff».

Перед самою отправкою транспорта пришел к Давыдову раненый поручик Тилинг и был немедленно любезно принят им.

– К вашим услугам, мужественный господин поручик, встретил его Денис Васильевич, подавая руку.

– У меня к вам просьба, господин полковник. Казаки ваши взяли у меня часы и деньги, —это, конечно, право победителя, но с этим отняли и кольцо любимой мною женщины...

Давыдов не дал ему докончить и сильно подверженный сам романтизму, дал слово сделать все, чтобы удовлетворить не только для него совершенно понятную просьбу, но и свою, по его понятиям, в данном случае, священную обязанность.

Проводив особенно любезно храброго француза, Денис Васильевич сейчас же распорядился через Шклярева, чтобы кольцо ему доставлено хоть со дна морского.

Шклярев исчез и через полчаса явился, доложив, что кольцо у казаков, которые «сейчас в разъезде».

Как только транспорт ушел, Давыдов занялся приведением своего отряда в порядок.

Лучшими из числа забранных у неприятеля лошадей снабжены были чины отряда, лишившиеся их в бою, или имевшие худоконных, остальные кони розданы жителям. Сделаны были все расчеты, раненые отправлены в Юхнов. Меры охранения приняты самые сильные и почти половине отряда приказано было находиться в полной боевой готовности.

Проверив лично сторожевые посты и вернувшись на бивак, Денис Васильевич приказал выдать людям горилки и распорядился банкетом у себя для офицерства. Мацырюк метался как угорелый, ему помогали два казака, хотя помощью этой он видимо был недоволен.

Пока изводился в хлопотах, в полном смысле этого слова, знаменитый метрдотель, Давыдов составлял донесение в главную квартиру, которое и было затем отправлено с особым курьером.

Явился после всего этого и Шклярев с кольцом, портретом, волосами и письмами, принадлежавшему пламенному поручику Тилингу.

Давыдов несказанно обрадовался такому успешному розыску и немедленно, устроив изо всего этого пакет, отправил его с казаком при следующем письме на имя Тилинга, вдогонку транспорта.

«Примите, государь мой, вещи столь для вас драгоценные. Пусть они, напоминая о милом предмете, вместе с тем докажут вам, что храбрость и злополучие так же уважаемы в России, как и в других странах. Денис Давыдов, партизан».

В отряде интересовались все посмотреть отбитое обмундирование. Давыдов приказал вскрыть бочки и оттуда начали извлекать гусарские мундиры.

Большая при этой операции часть оставшихся пехотинцев, в отместку за прежнее, стала подшучивать над кавалеристами, уверяя, что бочки потому-де и не отправлены в Юхнов, что начальник партии решил одеть казаков в иностранные мундиры. Хохот стоял в воздухе, шутили и дурачились воины, благодаря удачному в этот день поиску; состоялся импровизированный маскарад: один из «Гаврилычей» облачился в генеральскую форму, раздобытую во французском чемодане.

Офицерство же собиралось в это время к избе Давыдова, куда покатили бочонок арака и понесли и какое-то вино, найденное в отбитых повозках.

Заметив приближение сих приятных трофеев, поручик Бекетов, одаренный прекрасною памятью, декламировал уже товарищам стихи Давыдова:

Где друзья минувших лет,

Где гусары коренные,

Председатели бесед,

Собутыльники седые?

 

Деды! Помню вас и я,

Испивающих ковшами,

И сидящих вкруг огня

С красно сизыми носами!

 

На затылок кивера,

Доломаны до колена,

Сабли, шашки у бедра,

И диваном — кипа сена.

 

Трубки черные в зубах;

Все безмолвны — дым гуляет

На закрученных висках,

И усы перебегает.

 

Ни полслова... Дым столбом...

Ни полслова... Все мертвецки

Пьют, и, преклонясь челом,

Засыпают молодецки.

 

Но едва проглянет день,

Каждый по полю порхает;

Кивер зверски на бекрень,

Ментик с вихрями играет.

 

Конь кипит под седоком,

Сабля свищет, враг валится...

Бой умолк — и вечерком

Снова ковшик шевелиться.

 

А теперь что вижу? — Страх!

И гусары в модном свете,

В вицмундирах, в башмаках,

Вальсируют на паркете!

 

Говорят умней сие...

Но что слышим от любого?

«Жомини, да Жомини!»

А об водке ни полслова.

Подходя к избе и услыхав последний стих, сам автор погрозил пальцем Бекетову.

– Это что за проповедь пьянства господин поручик? Притворно строгим тоном и смеющимися глазами, обратился к Бекетову Давыдов.

– Никак нет, Вашество, весело рапортовал вытянувшись в струнку и приложив два пальца к козырьку, ловкий гусарский поручик, это песня старого гусара, неизвестного только, к сожалению, автора.

– Ну, про этого не скажешь: «Что он умничает глупо, а дурачится умно» ... — обратился сияющий Денис Васильевич ко всей собранной братии, ибо у него и первое — как второе.

– А теперь пора опрокинуть и по чарке-другой, заслуженной «жизненной воды», говоря русскими словами по-французски. С особым удовольствием принято было это приятное предложение и соратники нашего партизана стали наполнять избу, в которой приготовлена была на этот раз кое какая закуска из соленого и копченого.

Обед был роскошный — праздничный. Борщ оказался со свининой и со сметаною. Ватрушки не удались — вышли они какие то мокрые и вместе с тем пригорелые, так что огорченный Мацырюк не решился даже подать их на стол. За то барашек зажарен был на славу, с чесноком и на вертеле, в виде крупных кусков шашлыка. Подана была еще и жареная какая-то птица, которую Мацырюк отрекомендовал гусем.

К квасу присоединилось и красное вино, оказавшееся очень хорошим, так что, из вражды к нему оно основательно уничтожалось. Всем было очень весело и после обеда приступили к изготовлению жжонки. Специалистом сего дела был штабс-ротмистр Бедряга, который с гусарской сноровкою и ловкостью приступил к работе.

Чугунный котелок прочно установили на столе, при мощи березовых поленьев. Одна за другой откупоривались плененные бутылки и содержимое исчезало во мраке чугунной посуды.

На нескольких шомполах, образовавших решетку, установлен был крупный кусок сахара и полит ромом из приспособленного тут же на скамейки бочонка.

Подпалив зажженной лучиной пропитанный сахар, Бедряга стал внимательно следить за синим пламенем и подливать исправно горючий материал, нацеживая его из бочонка. Сахар плавился, капал и шипел на дне котелка. В избе становилось жарко, окна сильно запотели. Сахар сгорал и быстро уменьшался в размерах, став совсем ноздреватым. Бедряга усиленно поливал его ромом, так что пламя охватило и поверхность жидкости в котелке; сахар сразу провалился, затрещал и возвестил таким образом, что готов к услугам праздновавших удачный день поисков наших доблестных партизанов.

Добыта была Мацырюком надлежащая стеклянная посуда и горячий напиток стал разливаться, очутившись в том или другом виде, во всех правых руках собравшихся.

Денис Васильевич провозгласил тост за обожаемого истинно русского Царя, заявившего: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем!».

И крикнули же «ура» Давыдовские товарищи! В этом скорее вое, а не крике, слышалась и беспредельная любовь к Монарху, и торжество победы и, наконец, беззаветная удаль горсти истинно храбрых людей, работающих на пользу родной земли мечом.

До поздней ночи продолжался праздник, о котором в мирное время составить себе понятие довольно трудно. Людей этих связывало такое великое и святое дело, что никакой искусственной спайки не требовалось, а потому всем до едина было здесь хорошо.

Да, кутнули наши прадеды, но о пьянстве не могло быть и речи. Кто-то завел об этом разговор и решили, что это дело мирного времени, так сказать — от нечего делать.

Бекетов конечно не утерпел и продекламировал Давыдовскую «логику пьяного».

Под вечерок Хрунов из кабачка Совы,

Бог ведает куда, по стенке пробирался;

Шел, шел и рухнулся. Народ расхохотался.

Чему бы кажется? Но люди таковы!

 

Однако ж кто то из толпы

Почтенный человек помог ему подняться,

И говорил: «Дружок! Чтоб впредь не спотыкаться,

Тебе не надо пить»...

Эх! Братец! Все не то: не надо мне ходить!

Одобрительным хохотом встречены были стихи эти и сам автор от души смеялся, благодаря артистичной передаче его произведения способным молодым товарищем его, гусаром.

Поздно разошлись собутыльники дорогие и на другой день рано утром выступила вся партия в село Андреяны.

 

В.А. Сухомлинов 1889 год.

© Журнал «Моя Россия» 2009 г.