Журнал зарегистрирован в Федеральной службе по надзору в сфере массовых коммуникаций, связи и охраны культурного наследия.
Свидетельство о регистрациии средства массовой информации
ПИ № ВС77-30899 от 18 января 2008 г.

К году России во Франции и году Франции в России

ФРАНСУА ДЕ ЖОФФР

НОРМАНДИЯ — НЕМАН

Воспоминания француского военного летчика.

Автор иллюстраций — Ю.И.Панюшев

Чудесное теплое утро выдалось 23 сентября 1944 года в небольшой деревушке Антонове, расположенной на берегу Немана, притихшего под ласковым осенним солнцем. Здесь, в тридцати километрах от Восточной Пруссии, разместился французский истребительный авиационный полк, вошедший в историю под звучным наименованием «Нормандия — Неман».

Тишину подземного укрытия, в котором находился командный пункт командира полка Пуйяда, неожиданно нарушил негромкий, но настойчивый телефонный звонок.

Пуйяд взял трубку. Звонил командир 303-й Смоленской истребительной авиационной дивизии советский генерал Захаров.

Ни один мускул не дрогнул на лице Пуйяда.

Коротким размеренным движением он положил трубку и спокойно спросил:

– Какая эскадрилья сегодня дежурит?

– Третья.

– Отлично. Капитана Матраса немедленно ко мне.

Прошло несколько секунд. Едва Пуйяд успел погасить сигарету в приспособленной под пепельницу пустой коробке, как капитан Матрас уже входил в укрытие. Это был широкоплечий мужчина, с суровым лицом и глубоко сидящими глазами под густыми, мохнатыми бровями.

– Получено задание нанести штурмовой удар по железнодорожной станции Гумбиннен и находящимся там эшелонам с горючим, – начал Пуйяд. – Вылет примерно через полчаса. Задание трудное. Противовоздушная оборона в этом секторе, безусловно, сильная. Но я полагаюсь на вас. Действуйте!

Шалль, Микель и я в это время лежали на земле, положив под головы парашюты вместо подушек. Мы видели, как капитан Матрас, командир нашей эскадрильи, вышел из укрытия и торопливым шагом направился к нам.

– Будет работенка, – заметил Шалль.

И он не ошибся.

Приблизившись к нам, капитан Матрас, как всегда немногословный, отрывисто бросил:

– Небольшая «штурмовка».

Все ждали разъяснений. Капитан молчал, переступая с ноги на ногу. Мы знали, как трудно вытянуть из него хотя бы несколько слов. Но на этот раз он заговорил неожиданно быстро.

– Предупреждаю, предстоит серьезное дело, а не увеселительная прогулка. Штурмовой удар по эшелонам с горючим на станции Гумбиннен. Полет до цели на бреющей высоте. Дистанция между самолетами — 500 метров. Обойдем станцию с юга, чтобы труднее было нас обнаружить. Сделаем только один заход, но, разумеется, внезапный и эффективный.

Бог за всех, и каждый за себя! Пошли.

Никто не комментировал задание, хотя оно и было не из приятных. Советский истребитель Як-3 деревянной конструкции не имел достаточной защиты от пуль и осколков. Штурмовые действия на таких самолетах были зачастую очень рискованными.

– Ну, приятель, – сказал мой друг Ирибарн, обращаясь ко мне, – если сегодня вечером придется делить твои пожитки, то знаешь, что я возьму себе?

И он кивнул головой в сторону расположенного на окраине аэродрома небольшого литовского хутора, где, к великой зависти моих однополчан, я имел удовольствие провести несколько славных вечеров.

– Особенно не надейся. Придется тебе разочароваться и на этот раз. Меня не так-то легко «поделить», как ты думаешь.

И хотя чувство, которое я испытывал при этом, можно было назвать не страхом, а скорее каким-то внутренним стеснением и беспокойством, мой голос не прозвучал достаточно убедительно.

Около моего самолета, блестевшего на солнце, как обычно, занимались своими делами механик, оружейник и одна девушка-радиотехник.

Мой смелый и верный русский механик товарищ старшина Лохин, вытянувшись, традиционно доложил:

– Товарищ лейтенант! Все готово. Мотор, радио и пушка — в порядке.

Так же традиционно я ответил:

– Большое спасибо, Лохин!

Мы обменялись дружеским рукопожатием. Я залез в кабину и закрыл фонарь. С этой минуты я предоставлен самому себе. С нетерпением жду сигнальной ракеты. Хочется скорее подняться в воздух, набрать скорость и с разгоряченной, но ясной головой устремиться к цели. Томительное ожидание продолжается. Я стараюсь прогонять неприятные мысли и вспоминать только те случаи из моей летной жизни, когда я благополучно выходил из самых тяжелых испытаний. Не могу сказать, что я преуспел в своих стараниях.

Но вот взвилась ракета! Четыре мотора взревели одновременно. Винты подняли облака пыли. Я начинаю медленно выруливать. Сейчас мы взлетим. Матрас поднимает большой палец — это сигнал. Мы втроем отвечаем тем же. Итак, все готовы. Вперед! Постоянно даю полный газ. Наши самолеты оживают, дрожат, делают разбег и крыло к крылу парами отрываются от взлетной полосы. Мы не набираем высоты и летим так низко, что едва не касаемся земли. На скорости свыше пятисот километров в час начинается опасная прогулка — молниеносный визит в Восточную Пруссию с вручением визитной карточки в виде залпов авиационных пушек и пулеметов.

– Алло! «Раяки»! Как слышите меня?.. Оставайтесь на приеме, но никаких разговоров, иначе рискуем себя обнаружить. Выдерживайте дистанцию. Второе звено, подойдите ближе. Скорость — 500. Курс — 230.

Подо мной вьется окаймленная высокими деревьями дорога, по которой едва тащится какой-то грузовик, принадлежащий, по-видимому, владельцу фермы, только что промелькнувшей под крылом. Еще одна ферма, роща, небольшое типично прусское село, квадратное, размеченное как по линейке. За те несколько мгновений, что мы пролетаем над селом, я стараюсь представить себе образ жизни его обитателей. Отличается ли он от образа жизни знакомых мне французских или русских сел? Но скоро занятие политической географией приходится оставить. Самолет Матраса разворачивается. Повторяю его маневр. Второе звено, строго выдерживая дистанцию, следует за нами. Прошло около двадцати минут. Мы проникли в глубь Пруссии не менее чем на двести километров.

Я прилагаю все старания, чтобы вести машину действительно на бреющем полете. От этого зависит успех выполнения задания. Управ­лять самолетом на бреющем полете при скорости пятьсот километров в час невероятно трудно: требуется предельно четкое пилотирование. Однако только при этом мы сумеем точно и, что особенно важно, неожиданно накрыть станцию, эшелоны и застать врасплох противо­воздушную оборону.

– Алло! Алло! «Раяки»! Курс 90, цель «на 12 часов» появится через пять минут, приготовиться к атаке...

Матрас никогда не произносит ни одного лишнего слова. Если бы он мог объясняться с помощью жестов, я уверен, что он не преминул бы этим воспользоваться. Но сейчас нет никакой необходимости напоминать мне о готовности к атаке: пушка и пулеметы давно уже готовы к бою. Я слишком люблю фейерверки и иллюминацию, чтобы рисковать опоздать к началу.

Минуты кажутся часами. В голове появляются и пропадают какие-то разрозненные мысли, разобщенные образы, нелепые идеи. Черт возьми! Этот проклятый Гумбиннен еще далеко... Только бы не ушел поезд... Опять дороги, леса, фермы, линия высокого напряжения. А вот скопление машин. Жаль, что здесь нельзя немного прогреть пулеметы.

– Внимание, «Раяки»! Вижу цель, обороты мотора — 2600... Начали...

Гумбиннен приближается с головокружительной быстротой. Зенитная артиллерия пока молчит. Город совсем маленький, но станция издали кажется весьма крупной. Где же эшелоны с цистернами? Мои глаза прикованы к прицелу, указательный палец на гашетке пулемета, большой — на гашетке пушки, остальные пальцы правой руки крепко сжимают ручку управления. Станция становится огромной и заполняет весь горизонт... Пора действовать, тем более что зенитчики стараются создать между целью и нами сплошную стену огня и стали. Вот внизу замелькали платформы и несколько левее, на станционных путях, — бензоцистерны. Едва ощутимо, как бы лаская, нажимаю левую педаль управления. Одновременно слегка отдаю ручку от себя, чтобы придать снарядам нужное направление. Нажимаю на обе гашетки. Самолет вздрагивает. В прицел видны сплошной огонь, дым, сверкающие молнии, которые пронизывают цистерны, и маленькие темно-зеленые фигурки людей, разбегающихся в разные стороны.

Метрах в пятистах от меня три других «яка» действуют с таким же ожесточением. Эффект неождианности полный. Позади нас вздымается огромный столб пламени, он растет с каждой секундой. Никто из наших не пострадал. Ура! Четыре «яка» возвращаются, по-прежнему выдерживая дистанцию, и голос Матраса трещит в наушниках:

– Алло! Алло! «Раяки!» Цель накрыта. Есть ли раненые?

Стоит ли отвечать? Все мы, целые и невредимые, стремительно несемся к аэродрому, к нашим друзьям. Пот струится из-под шлемофонов. Рука крепко сжимает ручку управления. Однако еще не все окончено. Надо пересечь линию фронта, не подставив себя под огонь зениток. Я чувствую себя возбужденным. Азарт боя еще не прошел. Вдали, на шоссе, замечаю военную автомашину. Не возвращаться же с неизрасходованными боеприпасами! Опять плавно нажимаю на педаль, отдаю ручку. Автомашина приближается, в центре маленькой паутинообразной сетки прицела она принимает все более отчетливую форму. Нажимаю на гашетки, и машина, объятая пламенем, опрокидывается в кювет.

Даю несколько очередей по немецкому мотоциклисту, и он, видимо, чувствует себя нисколько не лучше загнанного зайца...

– Алло! Алло! «Раяки», пересекаем линию фронта. Прижаться ближе к земле. Дистанция 800 метров, полные обороты, – приказывает Матрас.

Опускаюсь как можно ниже. Следуя неровностям рельефа, буквально прижимаю машину к земле. Зенитная артиллерия открывает ураганный огонь. Бесполезно. Еще тридцать километров — и мы дома. Мне весело.

Дружище Ирибарн! На этот раз тебе еще не удастся меня «поделить», и сегодня я сам пойду провести вечер к Стефе, прелестной литовочке с зелеными глазами, живущей в небольшом домике у аэродрома. Сюда на огонек свечи собираются русские и литовцы послушать, как Стефа под аккомпанемент аккордеона поет протяжные народные песни.

– Алло! Внимание, «Раяки»! Идем на посадку поочередно. Рации выключить.

Через три минуты наши самолеты уже на стоянке в самом конце аэродрома. Пуйяд уже здесь.

– Ну как? Все обошлось благополучно, Матрас?

– Задание выполнено, мой командир. Цель уничтожена!

Матрас уже успел закурить сигарету и теперь, наверное, так же, как и мы, думает о том, что закончился еще один день войны.

Да, еще один день, почти не отличающийся от остальных, проведенных нами под боевым знаменем полка «Нормандия — Неман».

Я как сейчас помню теплый осенний вечер 23 сентября 1944 года. Возвратившись к своим товарищам после дружеской вечеринки в кругу русских солдат, литовских крестьян и французских летчиков, слушавших пение Стефы, я вдруг отчетливо вспомнил и пережил еще раз тот летний день 1940 года, когда под знойным африканским небом начинался наш путь, полный приключений, подвигов и жертв.

Антоново. Сегодня это название никому, кроме нас, уцелевших из полка «Нормандия — Неман», ни о чем уже ни говорит. Антоново — это всего лишь небольшая деревушка, находящаяся неподалеку от железной дороги, которая связывает Каунас с Кенигсбергом. Она стоит в тридцати километрах от границы с Восточной Пруссией, в самом сердце района песков и сосновых лесов.

За время пребывания в Антоново полк пережил период наиболее активных боевых действий. Без преувеличения мы можем сказать, что никогда грозная опасность так низко не нависала над нами. С 19 сентября по 27 октября 1944 года задания, воздушные бои, штурмовки непрерывно сменяли друг друга в каком-то дьявольском ритме. Все летчики без исключения проделали громадную работу. Таких результатов, которых они добились за весьма короткий промежуток времени, не имела ни одна другая истребительная группа в мире.

В Антоново наши ветераны из 1-й эскадрильи вновь встретились со своими знакомыми из батальона аэродромного обслуживания, который обслуживал их еще в прошлом году под Орлом. Они поспешили сообщить об этом нам, новичкам.

– Вам повезло, ребята! Позаботятся о нас здесь отлично.

Личный состав четырех эскадрилий поселяется на ферме, превращенной в общежитие. Здесь мы поистине в настоящей деревне. Песчаная взлетная полоса зажата между двумя рядами домов. Неподалеку течет Шеклеп с множеством излучин вокруг деревни.

Сегодня дежурит 2-я эскадрилья. Несмотря на рано наступившую в этом районе осень, погода превосходная. А это означает непрерывную работу. Вот на бреющем полете над аэродромом проносится Мурье, возвращающийся с одиночного боевого задания. Над полем он совершает одну из фигур высшего пилотажа — «замедленную бочку».

– Клянусь, – восклицаю я, – одного ему удалось сбить!

Начало неплохое! А ведь мы здесь всего только одни сутки. Генерал Захаров будет доволен, ведь он говорил нам о том, что необходимо закрыть наглухо русское небо для немецких самолетов.

Предсказание оправдалось. Мурье вогнал в землю один вражеский самолет и, конечно, сумел бы сбить и другой, если бы не заело пушку. Пилоты обступили его плотным кольцом. Все поздравляют его.

– Я надеюсь, что сегодня выдадут дополнительно по сто граммов водки, – говорит Мурье.

Дневная порция водки, на получение которой мы имели право по вечерам после возвращения с боевых заданий, является предметом строжайшего учета. Двойную порцию выдают тогда, когда о наших победах пишут во фронтовых газетах. Статистика этих побед в Красной Армии ведется самым тщательным образом. Для того чтобы сбитый вражеский самолет был засчитан, необходим, по крайней мере, один свидетель. Им может быть второй летчик из звена или любой другой пилот, участвовавший в бою и подтверждающий факт падения подбитой вражеской машины на землю. Наземные войска могут быть также свидетелями. Благодаря им были засчитаны некоторые наши победы.

Кроме дополнительной порции водки, каждый сбитый самолет давал право на получение премии, размеры которой колебались в пределах от одной до полутора тысяч рублей, в зависимости от типа сбитого самолета. Около трехсот тысяч рублей, примерно десять миллионов французских франков, полученных летчиками «Нормандии» до конца войны, были переданы ими в фонд обороны Советского Союза, и на эти деньги были построены новые истребители.

Теперь время исчисляется уже не днями, а боевыми вылетами, особенно заданиями по штурмовке. Для каждого находился паровоз, поезд, баржа, колонна автомашин, ферма, командный пункт... Все средства хороши в этой тактике постоянного изматывания противника.

Особенно отличается Карбон. Он ввязывается в драку при каждой возможности. То он вступает в поединок с «Хейнкелем-111» на высоте более 7000 метров, то сражается один против четырех «фокке-вульфов», требует подкрепления и, когда ему по радио сообщают, что все самолеты находятся на задании, ловко выходит из боя и возвращается на базу. При посадке механизм выпуска шасси не срабатывает, но благодаря своему исключительному мастерству Карбон спасает свою шкуру. Едва успев переменить самолет, он снова поднимается в воздух и снова вступает в ожесточенный бой.

22 сентября. Осень только что началась, но над Пруссией уже дуют холодные, пронизывающие ветры, заставляя нас дрожать при мысли о приближении новой зимы. Еще одна зима! Альбер был прав... Во многом можно упрекнуть немцев, но только не в том, что они легко опускают руки.

В этот день звено в составе Вердье и Делэна начинает свою обычную работу, заключающуюся на этот раз в обстреле эшелона на железной дороге Тильзит — Инстербург. После выхода из пикирования и горки, проделанной для того, чтобы избежать огня зенитной артиллерии, Делэн возвращается, надеясь присоединиться к своему напарнику. Но того нигде не видно. Серое, тяжелое небо пусто, как гладкая стена. Вердье исчез. Делэн вновь и вновь возвращается к месту атаки. Остается одна надежда: может быть, он на бреющем полете уже летит к аэродрому. Возвратившись в Антонове, Делэн выскакивает из кабины и спрашивает:

– А Вердье?

Вердье не вернулся. Он исчез в этот день, 22 сентября, около семи часов тридцати минут утра, и тайна его исчезновения, вероятно, никогда не будет раскрыта. Тот, кого Бертран называл «ученым», оставил после себя в полку незаполнимую пустоту. До самого конца войны мы не хотели поверить в его смерть и далее много лет спустя надеялись на одно из тех невероятных чудес, которые так часто свершались в военные годы и после войны, и ждали его возвращения.

Нам предстоит получить новые самолеты. Эту новость сообщает Альбер:

– Лоран, Ля Пуап, Кюффо, Амарже, собирайтесь. Мы вылетаем в Саратов. Побываем в Москве. Согласитесь, что я неплохой предводитель!

Лица отобранных летчиков расплываются в улыбке, настолько их радует предвкушение провести одну ночь в Москве. Остающиеся смотрят на них с черной завистью, которая, правда, в какой-то степени смягчается от перспективы пикантных повествований после возвращения. Но всех ждет разочарование. Группа, которую возглавлял Альбер, не прибыла ни в Саратов, ни в Москву. В воздухе она получила приказание вернуться на базу. В России приказы тоже иногда отменяются.

По сугубо личным причинам, к огромному, но напускному неудовольствию Матраса и к великой зависти всех, включая даже командира полка, я больше не ночую в помещении, приготовленном для нас БАО. Я нашел себе пристанище в небольшом литовском хуторке, стоящем у самой границы летного поля. На самом лучшем из всех чердаков мира я наслаждаюсь отдыхом, спокойствием, тишиной и доброй кружкой холодного молока каждое утро. Здесь я нашел Стефу, прекрасную литовочку, которая каждый вечер успокаивает мои нервы, расшатанные ежедневными боями, напевая русские и литовcкие протяжные мелодии под гитару.

Всякий раз, вылетая на очередное задание, я проношусь над хутором, и мой «як» дважды покачивает крыльями: это моя манера прощаться с той, что стоит у крыльца, размахивая подаренным мною платком, провожая меня в трудное путешествие, из которого я, может быть, и не вернусь.

Мне особенно запомнилось утро одного из сентябрьских дней, Матрас передал мне распоряжение:

– Барон, сейчас мы попробуем прибавить к нашему счету еще один железнодорожный состав. Трех хороших заходов, я надеюсь, будет достаточно.

Выполнение задания начинается с легкого покачивания крыльями над домом Стефы. Видимость отличная. Высота 1000 метров, и мой «як» скользит без какой-либо вибрации, мягко, как по маслу. Голос Матраса выводит меня из задумчивости:

– Внимание, барон. Подойдите ближе, осмотрим железную дорогу на Инстербург.

Для проверки нажимаю гашетки пулеметов и пушки, и в воздухе раздается треск короткой очереди. Теперь мы летим уже над железной дорогой.

Внизу, совсем рядом с нами, прямо в небо поднимается белый столб: это дым паровоза, в этом нет никакого сомнения.

– Алло, Матрас. «На 12 часов» вижу поезд.

Матрас покачивает крыльями самолета. Значит, увидел. Разворачиваемся и переходим в небольшое пике. Стрелка колеблется около отметки 500. Вот он — поезд! Мы спускаемся еще ниже, летим параллельно составу в некотором удалении, чтобы не обнаружить себя. Надо застигнуть состав врасплох, иначе он может увеличить скорость и скрыться в туннеле или его пассажиры успеют выпрыгнуть из вагонов. Кроме того, не стоит давать зенитчикам, если они сопровождают эшелон, возможности подготовиться к встрече. По-прежнему в легком пикировании мы скользим низко над землей. Разворот на 90°, и мы над целью! Теперь — не спускать глаз с прицела! Я отчетливо вижу силуэты товарных и пассажирских вагонов, сливающиеся в перекрестии прицела. Через десять секунд полета мы уже в пятистах метрах от дороги. Легкий разворот влево — это значительно увеличит сектор обстрела. Маневр окончен. Огонь! Резко нажимаю на гашетки! Трассирующие пули окаймляют паровоз. Он выплевывает пар во все стороны. Значит, котел пробит во многих местах. Вперед! Делаем заход с другой стороны. Глубокий вираж на бреющем полете. Огнем пушки и пулеметов я прочесываю состав по всей его длине. Зажигательные пули повсюду разбрасывают пучки огня. Солдаты, которым удается спрыгнуть на насыпь, гибнут от осколков рвущихся боеприпасов. Французы, как известно, любят доводить до конца начатое дело. Делаем третий заход. Весь состав объят пламенем, но Матрас и я еще раз бьем по паровозу. Паровоз буквально разваливается на куски, разрезанный длинными очередями наших 20-миллиметровых пушек.

В наушниках слышится голос Матраса:

– Внимание! Возвращаемся по-прежнему на бреющем. Задание выполнено!

Нам повезло, что немцы не прицепили к составу специального вагона с зенитными установками. Я присоединяюсь к Матрасу возбужденный, как школьник. Лихорадочное состояние боя во мне еще не затихло. Я стараюсь дышать более размеренно. Приближаемся к линии фронта. Все спокойно. Под нашими крыльями раскинулась притихшая равнина. Вдруг из рощицы в небо устремляются огненные молнии. Создается впечатление, что мы проходим полосу ужасной грозы! Все, кажется, оканчивается благополучно. Я облегченно вздыхаю, стараюсь успокоить сердцебиение, приговариваю вслух: «Не так-то просто подбить самолет на скорости более 500 километров в час, и к тому же на бреющем полете!» Матрас сообщает:

– Через пять минут посадка.

Внезапно мой мотор начинает давать перебои. Повреждение! Стрелка указателя оборотов еще колеблется некоторое время, затем застывает. Смотрю на другие приборы. Черт подери! Давление бензина понизилось и продолжает падать! Что делать? Главное — не терять хладнокровия, иначе смерть. Проклятые зенитчики, они пробили мне бензобак! И к тому же после выполнения задания, за пять минут до посадки, на бреющем полете. Разве это не подлость?! Сообщаю ведущему:

– Алло, Матрас! У меня неприятность. Давление бензина — ноль. Сажусь на «брюхо» прямо перед собой.

Мне отвечает радио аэродрома:

– Алло, де Жоффр! Постарайтесь дотянуть до аэродрома. Мы освобождаем посадочную полосу. Садитесь на «брюхо».

Им хорошо говорить! Я бы с удовольствием сел на аэродроме, но мой «як» не хочет. Слегка отдаю ручку, чтобы разглядеть то, что меня ожидает... Но у меня уже нет никакого выбора.

Поле, на которое я вынужденно приземляюсь, мне представляется не самым плохим. Оно заканчивается небольшим леском, вернее, рощей, но есть надежда, что мне удастся остановить машину ближе.

Зажигание выключено. Больше оно меня не интересует. Я продолжаю планировать, не отрывая глаз от указателя скорости. 300... 280... 240 километров в час. Надо кончать! Беру ручку на себя. Самолет выравнивается. Слышится скрежет. Я коснулся земли. Страшная сила приковала ноги к педалям управления. Я напрягаю все мускулы, чтобы преодолеть эту силу, стремящуюся бросить меня вперед, на приборную доску. Сразу погасить скорость до нуля невозможно; чтобы избежать неприятностей, нужно не менее 150 метров пробега. В эту минуту мои мысли переносятся к моему механику. Это он повторяет мне ежедневно:

– Главное, не разбейте ваш самолет — это лучшая машина во всей эскадрилье.

Подлые гады, немецкие зенитчики! Самолет все еще несется по полю. Неужели это конец? Грохот становится улсасающим. От пыли в кабине ничего не видно. Я прилагаю невероятные усилия, чтобы удержаться на сиденье. Слышу сильный треск рвущейся обшивки, ломающихся ветвей, они хлещут по фюзеляжу машины, которая, словно метеор, пронизывает зеленый занавес. Мне кажется, что я участвую в гигантском бое быков в Техасе. Внезапно все затихает. Мой «як», почти без крыльев, с изогнутыми лопастями винта, с разодранным фюзеляжем, замирает у насыпи железной дороги Инстербург — Каунас на глазах советских солдат, работавших на пути. Я пережил страшные минуты. Я весь покрыт пылью. Срываю свой шлемофон, выпрыгиваю на землю и радостно прижимаю тянущиеся ко мне руки русских друзей. В глубине души я могу считать себя счастливцем. Если бы я упал рядом с поездом, который мы только что уничтожили, за мою шкуру нельзя было бы дать и ломаного гроша...

Спустя некоторое время меня вызвал командир полка и прочитал довольно длинную нотацию, которая закончилась словами:

– Пусть это послужит для вас уроком, де Жоффр. До тех пор пока мне не доложили о благополучном прибытии, задание не может считаться выполненным...

Вместо моего «яка» — обломки. И я, следовательно, без самолета. Чтобы не отсиживаться, нужно выпросить машину у одного из своих товарищей по эскадрилье. Но никто, честно говоря, не любит одалживать свой самолет. Каждый летчик привыкает к своему самолету, как наездник к своей лошади, как гонщик к своему автомобилю.

И вот я брожу, как неприкаянная душа, приставая то к одному, то к другому с наигранной непринужденностью, которая никого не может обмануть. Все это не очень весело, тем более, что погода тоже не способствует хорошему настроению: ветер с Балтики нагоняет огромные, низкие дождевые тучи. В такую погоду, как говорят, хороший хозяин даже собаку во двор не выпускает.

И все-таки ничто не может остановить летчиков «Нормандии — Неман»! Ле Мартело и Монье вылетают на задание. Видимость совершенно отсутствует. Даже невозможно из одного самолета различить другой. После продолжительного слепого полета, потеряв ориентировку, Монье почти с пустыми баками, совершенно один оказывается над морем. Полагаясь больше на счастье, чем на свой опыт и знания, он поворачивает на восток и благополучно достигает аэродрома Ле Мартело после ряда акробатических, не лишенных драматизме попыток удается приземлиться на «брюхо» к югу от Риги, в 180 километрах от аэродрома. Нам сообщили, что его жизнь вне опасности хотя он и получил сильную контузию. Война для него закончилась На санитарном самолете По-2 Ле Мартело эвакуируют в Москву, откуда он возвращается затем во Францию. В этот день исчезает также Керне, о котором мы в дальнейшем так и не получили никаких известий.

Наши потери серьезно беспокоят советское командование, и оно запрещает проводить полеты в таких сложных метеорологических условиях. Последовал приказ о прекращении вылетов: не будь его, добрая половина полка погибла бы без боя. Подниматься в плохую погоду на «яке», без специального оборудования для слепых полётов, без наведения по радио, вести машину более часа со скоростьк свыше 500 киломестров в час, вступая в смертельную игру с туманом, дождем, морской стихией, да еще над Пруссией, — уж я-то знаю что это такое!

К счастью, погода вскоре улучшается. Я получаю новый самолет, и нас переводят на аэродром в город Средники, расположенный на правом берегу Немана, где русские пытаются прорвать фронт и овладеть Мемелем — важным портом на Балтийском море.

На 3-ю эскадрилью возлагается оборона Таураге, завязываются воздушные бои. Подобных интенсивных и жестоких боев мы еще не знали. Немецкие истребители, кажется, не покидают воздуха. Радио безостановочно предупреждает:

– 444... В воздухе «мессеры» и «фокке-вульфы»...

В один из дней 3-я эскадрилья патрулировала над Таураге. Видимость отвратительная. Столбы дыма от пожаров на земле лишь усложняют положение. Кружась в этом пекле, я скоро теряю из виду Матраса. Таураге весь в огне. Я остаюсь один, затерявшийся в небе, затянутом черными и багровыми тучами. Смотрю вниз и вижу, как от взрыва рушится мост. Вздымается сноп пламени и вихрь огненных звезд. Я чувствую себя подавленным огромным размахом битвы и вдруг замечаю два «фокке-вульфа», которые на полной скорости стремительно пикируют на мой «як». Меня охватывает азарт боя. Один из немцев открывает огонь, но я уже на развороте. Очередь трассирующих пуль проходит в нескольких метрах от фюзеляжа моего «яка», и я продолжаю карусель в небе над Таураге, во вселенной, напоминающей гигантскую огненную скатерть. Внезапно на моего преследователя устремляется какой-то «як», поливая его пулеметным огнем. Это наш смельчак Мерцизен! Он заметил, что я в опасности, и сразу же бросился на помощь. Благодарю, Зизи! Я не останусь у тебя в долгу!

Снова отвратительная погода не позволяет совершать полеты, но для сухопутных войск она не страшна. Красная Армия, прорвав линию фронта, устремляется в образовавшуюся брешь.

А мы возвращаемся в Антоновo. Кто обретает свое прежнее место в общежитии, а кто и свой чердак. Усиленно говорят о скором наступлении в Восточной Пруссии, и те из летчиков, которые уже имели разрешение на отпуск, чтобы провести его в Париже или в Лондоне, заявляют командиру полка о своем желании отложить отъезд. Они слишком долго ожидали финала, чтобы рисковать не побывать на нем.

16 октября в десять часов тридцать минут утра снова началось то, что мы уже однажды пережили под Витебском и Оршей, но артиллерийская подготовка на этот раз длилась несколько меньше. Вслушиваясь в грохот орудий, мой друг Ирибарн предсказывал нам, что ближайшие дни будут заполнены грандиозными битвами и большими победами. Сам он едва уцелел во время сопровождения вместе с Казаневым бомбардировщика Пе-2, производившего фотосъемку. На глазах Ирибарна были сбиты и Пе-2 и его напарник Казанев. Казанев — блестящий летчик-истребитель, участвовавший еще в кампании 1940 года, — в этот день, 16 октября, был занесен в списки пропавших без вести. Ирибарну, раненному в этом бою, удалось посадить истребитель на «брюхо». Но ни мертвые, которых мы оставляли позади себя, ни опасности, которые грозили нам впереди, не могли остановить нашего порыва. У всех было такое чувство, будто они бросаются в последний бой. В 14 часов 3-я эскадрилья совершила боевой вылет и, сбив одного «мессера» и одного «фокке-вульфа», положила начало особенно славным дням в истории «Нормандии». Семь дней мы вели непрерывные воздушные бои. Не проходило и десяти минут после вылета, как в воздухе уже завязывалась схватка. Теперь все летчики полка открыли свой боевой счет. Число побед быстро росло. Цифры говорят сами за себя. 16 октября полк, совершив 100 вылетов, уничтожил около 30 вражеских самолетов, не потеряв ни одного своего! Это неслыханный успех. 17 октября «Нормандия» совершила 109 вылетов и уничтожила 12 самолетов врага.

В этот же день в самый разгар наступления к нам присоединяются новые летчики, прибывшие из Москвы. Это Гидо, Углов, Анри, Ревершон, Блетон, Пикено и Монж. В честь их прибытия был устроен неплохой прием. 12 побед за один день — эта цифра сразу дала им точное представление о размахе и ожесточенности воздушных боев, в которых участвовали летчики «Нормандии».

На следующий день повторяется то же самое. В воздух поднимаемся через пять секунд после сигнала, пикируем, делаем виражи. И вот черный крест «мессера» уже в перекрестии прицела. Палец нажимает гашетку. К вражеской машине тянутся нити трассирующих пуль и снарядов... Взрыв... Дым... Вражеского самолета больше не существует. Взбудораженное сердце, работающее с максимальной нагрузкой, постепенно успокаивается... «Замедленная бочка» над посадочной полосой... Приземление... Осмотр машины механиком... Чашка чаю... Сигарета... И новый полет! Рывок к черному горизонту! Снова стиснутые зубы, снова напряглись мускулы. Так проходят наши боевые будни.

18 октября сбито 12 самолетов, в том числе пять «хейнкелей». Одного из них сбил я. 20 октября совершен 71 вылет, 11 вражеских самолетов записано в наш актив. В целом за четыре дня наступления мы вывели из строя более 70 немецких самолетов. В этот день подбили нашего смельчака Эмоне. Его нашли потом в тяжелом состоянии: он сломал ногу при неудачном прыжке с парашютом. Эмоне с одним раненым советским летчиком продолжительное время скрывались в воронке от снаряда. Их вывез с поля боя русский танкист. Но танк сам попал в окружение и с трудом пробился к своим.

Битва достигает огромного накала. Немцы сражаются с дикой яростью. Они защищают каждый метр земли и оставляют трупы под каждым забором, под каждым кустом, в любой канаве. Каждый дом превращен в крепость. Каждая яма — пулеметное гнездо. Каждая полянка минирована. Надо преодолеть шесть линий немецкой обороны, за которыми шестнадцатилетние юнцы ждут русские танки, пытаясь расстреливать их в упор своими знаменитыми фауст­патронами. Красная Армия продвигается вперед медленно, и ценой значительных потерь ей приходится сдерживать яростные контратаки немцев.

Ночью грохот боя, который доносится с передовой, настолько силен, что мешает нам заснуть. Все горит... На двадцать километров видно огромное зарево. Горизонт почернел, небо затянуто плотной темно-серой тучей дыма. Ветер гонит дым на нас. Вокруг аэродрома, в радиусе тридцати километров, все в зареве пожаров. Но даже в центре этого пекла, этого неистовства, этой чудовищной эпопеи мы находим, тем не менее, силы шутить, когда собираемся в нашей столовой. Вот Альбер — наш ас, — побагровевший от гнева, врывается в столовую, страшно ругаясь.

– Что с вами произошло, Альбер? – спрашивает Пуйяд.

– Это невероятно, мой командир! Когда я возвращался уже к родным пенатам, какой-то истребитель прицепился ко мне. Я заплатил за это удовольствие двадцатью минутами ожесточеннейшего боя!

– Невероятно!

– О чем я вам и говорю! И каждый раз, едва мне удавалось отцепиться от него, как он снова пристраивался мне в хвост. Надо сказать, целился он довольно точно. Я чувствовал, как его пули щекотали мне пятки! Хорошо, что я уже полностью освоился с моим «яком» и ускользнул от него.

– Перестаньте, Альбер, – утихомиривает его Пуйяд. – Старый вояка, такой, как вы, должен уметь сохранять спокойствие. Хорошо, что этот летчик напал на такого летчика, как вы. Для другого эта история могла бы окончиться намного печальнее.

Наш праздник еще не закончился!

22 октября было сбито 13 «фокке-вульфов». 23 октября — 8 «фокке-вульфов» и один «мессершмитт». Вылеты не прекращаются. Но физическое состояние летчиков оставляет желать лучшего.

Нас отмечают в приказе Верховного Главнокомандующего за наши сто побед за семь дней. Я также вношу свою долю: три победы — «Юнкерс-88», «Хейнкель-126» и «Мессершмитт-109».

Стефа меня покинула. Она переехала в Каунас. Для нее было достаточно этих непрестанных взлетов и этого гудения моторов, которое постоянно наполняло небо над Антоново. Я не успеваю как следует оплакать наш чердак — бедное, но прелестное пристанище для сердца, измученного в этом круговороте, — как мы перебазируемся в Штеркен, деревушку на границе, наполовину польскую, наполовину литовскую. Место мрачное. Воздух смердит трупами и порохом. Мины окружают дома. Мы не осмеливаемся сделать лишнего шага.

27 октября подбивают Кюффо, спасается, выпрыгнув с парашютом. Пуйяд с самым мрачным видом сообщает об этом. Неудивительно, что обыкновенный серийный самолет может стать такой близкой и дорогой вещью: ведь очень часто от самолета зависит наша жизнь.

После того, как Лемар при поддержке Риссо сбил два «Мессершмитта-109», полк получил передышку. Во время ее Мансо из 4-й эскадрильи стал жертвой несчастного случая. Прогуливаясь вместе с Перрэном около аэродрома, он наскочил на мину. Взрывом ему оторвало ногу. Он упал и угодил на другую мину, которая перебила ему левую руку.

Шансов спасти Мансо не было. У него началась гангрена. Мансо мучился три дня. Бессильные помочь ему, мы стояли вокруг палатки, где наш друг, слабея с каждой минутой, боролся со смертью.

3 ноября на кладбище, изрытом снарядами и бомбами, под проливным дождем мы похоронили нашего друга парижанина Мансо, который всегда был в хорошем настроении, любил пошутить и всегда был приветлив со всеми. Могу откровенно сказать, что я тогда пережил одну из самых тяжелых минут в моей жизни.

Не знаю, какая тогда была причина — эта ли печальная история или же окончание периода славных боев, но нас охватила страшная меланхолия, знакомая всем, кто сражался вдали от родины. Зима, грязь и холод мешали полетам, которые не оставляют времени для раздумья. И мы думали слишком много. Скука от бесполезной жизни усиливалась с каждым днем. Ни праздничный обед, ни поездка в Каунас, где я напрасно пытался разыскать Стефу, не могли сбросить с меня это покрывало тоски.

В один из таких дней нас собрал командир полка и сообщил, что на днях он выезжает в Москву для решения ряда срочных вопросов. По достоверным сведениям, генерал де Голль скоро будет в Москве. Полк во время отсутствия Пуйяда возглавит майор Дельфино. Одновременно нам сообщают о получении новых самолетов и предстоя­щем перебазировании полка.

27 ноября на новых самолетах, котрые мы успели уже освоить, на бреющем полете покидаем Штеркен. Мы летим строго на юг, по направлению к Гольдапу, в Восточной Пруссии, где около живописного озера Вюстерзее, берега которого укутаны в пушистую снежную шубу, нас принимает прусская деревня Гросс Калльвайчен. Теперь мы находимся уже на немецкой земле. На немецкой земле, но без немцев.

Кое-как размещаемся в домах, которые здесь построены из настоящего камня. Нашим дневальным приходится только топить печи и таскать воду. И здесь, в неприветливой обстановке зимней деревни, одна новость вызывает у нас радостное возбуждение. Возможно, генерал де Голль приедет к нам на фронт и привезет последние известия из Франции. Лихорадочная подготовка БАО, ряд инспекционных смотров генерала Захарова. Но, увы, генерал де Голль не добрался до своих солдат. Зато они добрались до него. Советское командование приняло решение направить весь полк в Москву, чтобы представить де Голлю личный состав полка «Нормандия — Неман».

Прощай, тоска! Прощай, скука! Гросс Калльвайчен волнуется. Все смеются, спешат, обнимаются, хлопают друг друга по спине и ниже. Широкая, праздничная улыбка сверкает у всех на лицах. При всеобщем ликовании Дельфино объявляет:

– Альбер за двадцать три победы (семь из которых одержаны за три дня в Антоновo) и де ля Пуап за шестнадцать побед представлены к званию Героя Советского Союза. Отныне они будут носить на груди Золотую Звезду и орден Ленина. Риссо прикрепит к своему кителю орден Александра Невского. Награды им вручат через несколько дней в Москве в торжественной обстановке.

И пока мы продолжаем бурно выражать свой восторг по поводу этих славных наград, прибывают машины, которые должны довезти нас до Каунаса, откуда специальный поезд доставит всех в Москву, к нашим землякам из французской колонии.

В грузовиках, крытых брезентом, при морозе в 30 градусов мы трясемся по дороге из Гросс Калльвайчен в Каунас. Долго мы будем помнить минуту, когда наконец добрались до каунасского вокзала, отупевшие от холода и желания спать. И хотя мы мечтали только о печке и кровати, нас ожидал роскошный ужин. Стол был накрыт в одной из комнат военного госпиталя. Никогда я еще не видел такого изобилия закусок. Четыре стосвечовые лампы сияли над большими банками икры, горами ветчины, грудами мяса. Необходимы все эпитеты Рабле, чтобы описать пиршество, которое происходило по соседству с палатами, где, может быть, умирали тяжелораненые. Особенность русского характера... В самой тяжелой и мрачной обстановке может вдруг вспыхнуть неудержимое веселье. В этот вечер как никогда прежде мы почувствовали глубину сердечной дружбы, которую питает к нам русский народ.

В 3 часа ночи весь полк занимает места в специальном поезде, в котором один спальный вагон предоставлен в распоряжение генерала Захарова, майора Дельфино, майора Вдовина и наших Героев — Альбера и де ля Пуапа.

Нам выделены два пассажирских вагона и вагон-ресторан. Чувствуется забота о нашей безопасности: за паровозом — платформа с зенитными установками. Ведь немцы были бы не прочь уничтожить нас оптом, так как не удалось уничтожить в розницу.

Внутри поезда царит веселье, а снаружи — тоскливое однообразье. Снег, снег кругом, насколько хватает глаз. Мы проезжаем разрушенный Смоленск, погребенный под снегом. Дует сильный ветер. Как прекрасно в наших вагонах! Поездка напоминает путешествие снобов, которые спят, пьют, спорят, едят... и опять едят, спят, пьют, мечтают в течение двух дней, 9 декабря поезд прибывает на московский вокзал. На этот раз мы размещаемся в гостинице Центрального Дома Красной Армии, отведенной для Героев Советского Союза и старшего офицерского состава.

Нужно ли говорить, каким веселым и радостным было наше настроение! После стольких месяцев фронта и жизни в деревнях мы чувствуем себя так же, как чувствовали бы себя провинциалы, все время грезившие о Париже и очутившиеся впервые на Монмартре. Но военная дисциплина, однако, остается в силе. Майор Дельфино нам объявляет:

– Завтра, в 11 часов 30 минут утра во французском посольстве торжественная церемония вручения орденов и представления летчиков генералу де Голлю, главе Временного французского правительства.

На следующий день точно в указанный час мы все стоим в строю в здании посольства, деятельностью которого руководил тогда генерал Катру. В зал, освещенный ярким светом, от которого тысячами огней искрятся наши погоны и серебро зеркал, входит генерал де Голль. Его сопровождают генерал Жуэн и полковник де Ранкур. Церемония вручения орденов проводится в быстром темпе, так как наград слишком много. Генерал де Голль пожимает руки и находит слово для каждого. Мы не сводим с него глаз, потому что он представляет для нас нашу далекую родину. И как только заканчивается торжественная церемония, один и тот же вопрос вырывается из каждой груди:

– Мой генерал! Как Франция? Не забыли ли там про нас? Скоро ли, наконец, закончится война?

Жуэн, которому эта несколько официальная церемония, вероятно, уже надоела, подходит ближе к нам и с улыбкой спрашивает:

– Ну, ребята. Русские девушки сердитые, милые? Или то и другое?

Ему объясняют. Он заразительно смеется. В свою очередь мы задаем вопрос ему:

– Правда, что командир полка Пуйяд сегодня вечером будет на приеме в Кремле?

– Да. Он приглашен на банкет, который будет дан маршалом Сталиным в честь генерала де Голля.

В 20 часов 25 минут генерал де Голль, Жорж Бидо и командир «Нормандии — Неман» Пуйяд под грохот орудий, салютующих Красной Армии, только что одержавшей новую победу в Венгрии, подъезжают к Кремлю. Их путь лежит через Боровицкие ворота. Лучи прожекторов освещают дорогу. Машины останавливаются перед Большим Кремлевским Дворцом.

Гостей проводят в ярко освещенный зал, где собрались члены Советского правительства. Ровно в половине девятого появляется маршал Сталин. Лицо его выражает спокойствие и волю. У него на груди только одна Золотая Звезда Героя Социалистического Труда, на золотых погонах большие звезды. Он производит впечатление человека сильного и умного. Его жесты, походка, плавные и непритязательные, напоминают о происхождении из простой семьи. Под густыми бровями задорно и лукаво сверкают черные глаза. Он здоровается с генералом де Голлем, который представляет ему Пуйяда и Бидо. Пуйяд смущен, но старается не показывать вида. Маршал Сталин весело приглашает всех к столу. Перед каждым гостем полный набор бокалов и рюмок для вина и водки и самые разнообразные закуски. Бесшумно двигаются официанты, предлагая различные блюда из рыбы, копчености и т.п. Вскоре начинаются тосты. Сталин поднимает свой бокал за победу, за Черчилля, за Рузвельта, за всех союзников. Пуйяд впоследствии нам рассказывал, что было произнесено более тридцати тостов, следовавших один за другим с такой быстротой, что никто уже не знал, за что же он пьет. Наконец Сталин произнес здравицу в честь Красной Армии и ее успехов. Он закончил ее словами:

– Ударная сила нашей армии — артиллерия! Надо иметь больше артиллерии. Артиллерию разных калибров. Настоящий артиллерийский ансамбль!

И он поднял бокал за здоровье Главного маршала артиллерии Воронова. Воронов подошел к Сталину и чокнулся с ним. Сталин продолжал, указывая на Воронова:

– Вот человек, который командует нашей артиллерией! Он подавит фашистскую Германию огнем наших пушек!

Французы несколько ошеломлены. Но тут Сталин поднимает тост за авиацию и здоровье Главного маршала авиации Новикова, затем за здоровье прославленного авиационного конструктора Яковлева. Наступает торжественная минута. Полковник Пуйяд чувствует, как забилось его сердце. Сталин смотрит прямо на него и произносит:

– Я хочу выпить за здоровье полковника Пуйяда, командира полка «Нормандия — Неман», который, мы надеемся, сможем скоро назвать дивизией «Нормандия»!

Маршал твердым шагом с поднятым бокалом направляется к Пуйяду.

Пуйяд идет к нему навстречу. Маршал Сталин смотрит ему в глаза, затем они вместе осушают свои бокалы.

После просмотра одного довоенного кинофильма Сталин предлагает всем присутствующим попробовать русского шампанского. Повернувшись к Пуйяду, он говорит:

– Я люблю французских солдат.

Затем он подзывает генерала Яковлева, и между ними завязывается оживленная беседа о боевом применении авиации. Пуйяд восторгается самолетом Як-3, который, по его словам, превосходит все немецкие машины. Он, однако, сомневается, можно ли установить на этом истребителе более мощные пушки. Мощности вооружения он предпочитает лучшую маневренность. Сталин, который только что прославлял артиллерию, рассматривает самолет как «воздушную батарею». Он забрасывает Пуйяда вопросами. Француз определенно смущен, но по-прежнему возвращается к разговору о маневренности «яка», которая, по его словам, не позволяет усилить огневую мощь истребителя.

– Мы будем все-таки экспериментировать, – настаивает Сталин.

– Я высказываю свое мнение, – защищается Пуйяд, – мнение летчика-истребителя.

– Мне хотелось бы осуществить на практике, – продолжает Сталин, – такую концентрацию огня крупного авиасоединения, эшелонированного по высоте и состоящего из самолетов с различным вооружением, которая помешала бы истребителям противника приблизиться к ним.

Пуйяд охотно признает, что эта концепция превосходит его познания, базирующиеся только на боевом опыте летчика-истребителя.

Прием, устроенный маршалом Сталиным, заканчивается в половине пятого утра. Спустя несколько часов был подписан договор о союзе и взаимной помощи между Советским Союзом и Французской Республикой. Последующие два дня были праздничными для полка.

В промежутках между заседаниями военной миссии, возглавляемой генералом Пети, посещением Большого театра, ресторанов «Савой», «Метрополь», коктейль-холла и неизбежной «Москвы» каждый куда-то исчезает, спешит, стараясь извлечь из каждого мгновения максимум приятного для себя. Музыка, накрытые столы, кавказские вина, танцы и другие вновь обретенные удовольствия помогают нам забыть, откуда мы прибыли и куда мы скоро возвратимся.

Но генерал Захаров торопит с отъездом тех, кто будет продолжать зимнюю кампанию в Пруссии. Другим, которые пробыли больше шестнадцати месяцев в России или больше двух лет на фронте, разрешено вернуться во Францию. Так от нас уехали Альбер, де ля Пуап, Мурье, де Сэн-Фалль, Риссо, Муане, Монье и доктор. Наконец, некоторые покидают нас по состоянию здоровья и по другим причинам: Кюффо, Амарже, Баньер, Жан Соваж, только что получивший известие о смерти своего ребенка, Карбон, Лебра.

Должен сказать, что обратный путь был не из веселых. Московская передышка была слишком короткой, чтобы мы с радостью смогли бы согласиться вернуться к нашим «якам» в Гросс Калльвайчен.

12 декабря в восемь часов вечера в поезде, который мчал нас в Каунас мимо полей, казавшихся еще более пустынными и более тоскливыми, многих друзей уже не было с нами. В последней зимней кампании в Восточной Пруссии принимали участие только три эскадрильи, которые с декабря 1944 года по май 1945 года пережили последние месяцы этой титанической борьбы и апофеоз победы.

...Мы снова в Гросс Калльвайчен. Стоит ясная солнечная погода. Сильный мороз. Озеро Вюстерзее представляет собой большое ледяное поле, блестящее и гладкое. Сосновые леса, которые окружают нашу базу, в зимнем убранстве. В нескольких километрах от нас находится знаменитый охотничий заповедник Геринга. Олени, лоси, козы и лани забредают даже на летное поле, будто выискивая на нем место для убежища. Но они жестоко заблуждаются в своих надеждах, так как мы устраиваем настоящую охоту на них. Но это скорее для того, чтобы как-то скоротать время, разогнать тоску, потому что мы не испытываем никакой нужды в запасах мяса и не столь воинственно настроены, чтобы убивать. Я с Микелем иногда устраиваю погоню за ланями в лесу, который покрывает более тысячи гектаров, пересекаемых лишь двумя автострадами.

На противоположном берегу озера — аэродром, на нем расположился 117-й штурмовой авиационный полк. Углов и я — частые гости у летчиков и очень скоро становимся друзьями с их командирами.

Летчики, прибывшие к нам в октябре, продолжают тренироваться и осваивать технику под руководством Гидо — инструктора, имеющего более двух тысяч часов налета, о чем он сам любит упоминать в разговоре. Обучение не всегда проходит гладко. Немецкие зенитчики недалеко, и они не дремлют. В конце декабря их первой жертвой становится опытный летчик Гидо. Он попал под обстрел. Снаряд пробил маслопровод. Ослепленный брызгами масла, летчик вынужден был приземлиться у наших друзей из 117-го полка. Большое количество налетанных часов, оказывается, не всегда служит гарантией неуязвимости.

Приближается рождество. Воздух необыкновенно чист и прозрачен. Его совершенно не ощущаешь: дышится легко и свободно. Но зато температура 30 градусов ниже нуля. На командном пункте вовсю трещат дрова в железных печках.

Я приступаю к великому предприятию — самостоятельному изготовлению самогона. Результаты не слишком обнадеживающие, даже несмотря на помощь Шендорфа и руководство двух русских. И только после многих часов утомительной работы, после нескольких дней терпения и тревоги мне, наконец, с превеликим трудом удается наполнить глиняный кувшин жидкостью, достаточно оригинальной по цвету, но обладающей такой необычной крепостью и привкусом, что она оставляет далеко позади себя все элексиры, созданные на основе дерева или нефти, которые пользуются большим почетом у солдат на фронте. Результат порождает энтузиазм. Все кричат:

– Мой командир! Попробуйте вы первым! Отныне «Нормандия» будет гнать собственную самогонку.

Командир полка протягивает свой стакан. Я наполняю его доверху добытым в муках продуктом, и, когда хочу поставить кувшин на место, он неожиданно опрокидывается — вся драгоценная влага выливается на пол на глазах оцепеневших от досады летчиков.

Больше у меня не хватило смелости возобновить самогоноварение, и я предпочел охотиться на зайцев, чем сидеть и ждать, как по каплям из змеевика вытекает не очень ароматная жидкость.

Рождество. Дельфино приглашает летчиков 117-го полка разделить с нами небогатую трапезу, которую БАО смог нам организовать.

Часы бьют полночь. Идет снег. Слышно, как в лесу воет ветер, порывы бури напоминают органную музыку.

– Не придумаешь лучше погоды для русского наступления, – произносит кто-то вслух.

Все молчаливо соглашаются. Чем ненастнее погода, тем больше русские солдаты любят внезапную атаку.

Ложимся спать на заре. Все возрастающая злоба начинает подменять меланхолию. К счастью, в последующие дни небо проясняется, вылеты возобновляются, и 30 декабря майор Дельфино вызывает меня и Шалля на командный пункт:

– Де Жоффр и Шалль. Вылет в 10 часов. «Свободная охота» на большой высоте. Сектор Гольдап — Даркемен.

И вот мы уже болтаемся в прозрачном морозном воздухе.

– Все в порядке?

– Абсолютно.

Под нами леса и озера, озера и леса, и больше ничего. Озера, скованные льдом, ослепляют нас при каждом вираже отраженными лучами яркого солнца. Солнце настолько сильно бьет в глаза, что мне приходится прилагать невероятные усилия, чтобы не потерять Шалля из виду. Он, как и я, любит бешеную гонку. Я пристраиваюсь к нему. Крыло к крылу мы продолжаем патрулирование. Все, казалось, должно было закончиться без каких-либо приключений, как вдруг на нас сверху падают два «мессершмитта». Мы застигнуты врасплох. Я, как сумасшедший, беру ручку на себя. Машина страшно содрогается и встает на дыбы, но, к счастью, не срывается в штопор. Очередь фрица проходит в пятидесяти метрах от меня. Опоздай я на четверть секунды с маневром, и немец отправил бы меня прямо в тот мир, откуда не возвращаются, чтобы сделать очередной репортаж. Начинается воздушный бой. Каждый за себя, и бог за всех! У Шалля свой противник, у меня тоже. В маневренности я имею преимущество. Враг это чувствует. Он понимает, что сейчас я хозяин положения. Четыре тысячи метров... Три тысячи метров... Мы стремительно несемся к земле... Тем лучше! Должно же сказаться преимущество «яка». Я крепче сжимаю зубы. Внезапно «мессер», весь белый, кроме черного зловещего креста и омерзительной, паукообразной свастики на фоне красного круга, выходит из пике и улепетывает на бреющем полете к Гольдапу. Я стараюсь не отставать и, взбешенный от ярости, преследую его, выжимая из «яка» все, что он может дать. Стрелка показывает скорость 600 или 750 километров в час. Я увеличиваю угол пикирования и, когда он достигает примерно 80°, вдруг вспоминаю о Бертране, который разбился в Алитусе, став жертвой колоссальной нагрузки, разрушившей крыло. Инстинктивно я беру ручку на себя. Мне кажется, что она подается тяжело, даже слишком тяжело. Я тяну еще, осторожно, чтобы ничего не повредить, и мало-помалу выбираю ее. Движения обретают прежнюю уверенность. Нос самолета выходит на линию горизонта. Скорость несколько падает. Как все это вовремя! Я почти уже ничего не соображаю. Когда через доли секунды сознание полностью возвращается ко мне, я вижу, что вражеский истребитель несется у самой земли, словно играя в чехарду с белыми верхушками деревьев.

Вид вражеской машины подхлестывает меня. Метр за метром, секунда за секундой я приближаюсь к ней. Она увеличивается, растет на глазах. Я ловлю ее в прицел. Мои трассирующие пули ложатся точно в цель. Тонкая струйка черного дыма отделяется от фюзеляжа. Стреляю снова почти в упор и, словно рубанком, буквально снимаю стружку с «мессера». Он накреняется, вздрагивает. Мгновение кажется, что он подвешен на невидимой нити. Затем наступает финал: «мессер», перевернувшись, падает на поляну, окутанный пламенем и дымом, подняв тучи снега, земли и металлических обломков.

Ну, а мне не хватает времени, чтобы в знак поздравления пожать самому себе руку. Я слишком удалился от своей базы и окончательно потерял представление, где я нахожусь. Направление на восток! Внизу ничто не может послужить мне ориентиром: тянутся однообразные, сменяющие друг друга леса и перелески. Бензин на исходе. Его хватит самое большое на десять минут полета. На восток, только на восток, черт возьми! Держаться как можно дольше, скорее перетянуть за линию фронта и сесть на первом же поле, чтобы спасти самолет.

В этот день удача сопутствовала мне. Без особых происшествий я приземлился на бывшем аэродроме, километрах в двадцати от Гросс Калльвайчен. Два дня похода и постоянных расспросов. Ночь на ферме с дрожащими от страха крестьянами. Наконец я добрался до одной из авиагрупп бомбардировщиков Пе-2, командир которой приказывает отремонтировать и заправить мой самолет. 2 января я возвратился на свой аэродром. Я был обессилен, умирал от голода и усталости. Первой фразой майора Вдовина была:

– Похоже, что вы начали увлекаться туризмом? Что же все-таки с вами стряслось?..

Раздосадованный, я с трудом сдерживаю резкие слова. Извиняюсь за то, что прибыл целым и невридимым, и направляюсь доложить о прибытии Пуйяду. Вечером майор Вдовин, поставленный уже в известность о моем приключении, дружески обнимает меня за плечи и от всей души поздравляет:

– Хорошая работа, товарищ де Жоффр!

А Матрас высказывает мнение, сложившееся обо мне в полку:

– Барон, «поделить» вас невозможно! Чем больше проходит времени, тем прочнее становится наша шкура!/p>

В этот же день мой товарищ Марши сбил в одном бою два «мессера», и полк «Нормандия — Неман» зарегистрировал свою двухсот-первую победу.

Боевая горячка вновь охватывает нас. Летаем парами, патрулируем днем в районе Шталлупёнена и Кенигсберга. Возглавляемая Дешане группа в составе Мартэна, Меню и Версини сталкивается с несколькими истребителями «Мессершмитт-109». Мартэн творит чудеса. В первой же мастерски проведенной атаке он сбивает одного и подбивает второго, с которым затем расправляются Дешане и Меню.

Наступает очередь вылета нашей эскадрильи. Эйхенбаум с земли, находясь на передовой, наводит нас на противника. Мерцизен, Дуар, Кастэн, Блетон немедленно завязывают бой с четырьмя «мессерами». Мерцизен с малой дистанции расстреливает своего противника. Блетон и Кастэн в свою очередь подбивают два «Фокке-Вульфа-190». Дуар — свидетель этого боя. Шалль и Микель при поддержке капитана Матраса сбивают еще одного «мессера». Но всякая медаль имеет оборотную сторону: упоенный радостью победы, Микель садится, позабыв выпустить шасси.

Все истребители нашего полка перелетели на новый аэродром в Допинеме, в восьми километрах от фронта, на основном направлении наступления Красной Армии. Орудия громыхают всю ночь. От их грохота беспрерывно дрожит земля.

Создается впечатление, будто мы снова вернулись в Антоново. Вся авиация немцев в воздухе. Немецкие летчики пытаются любыми средствами помешать русскому наступлению, мы не знаем ни минуты передышки. Стоит сильный мороз. Мы переоделись в специальное обмундирование: унты из собачьих шкур, подбитые мехом комбинезоны, меховые шапки-ушанки. Но, даже несмотря на одежды полярников, я еще и теперь не могу понять, как у нас не отваливались от мороза пальцы, когда в струе воздуха от вращающегося винта нам приходилось закреплять свои парашюты голыми руками!

Но морозное небо, к счастью, принимает на себя заботу о нашем обогревании.

Наша эскадрилья вступает в бой с шестьюдесятью «Фокке-Вуль-фами-190», несущими под фюзеляжами бомбы весом 500 килограммов. Начинается чудовищное побоище. Самолеты заполняют все небо. Они кружатся, беспрестанно пикируют, порой вспыхивают и, оставляя за собой полосы дыма, устремляются вниз.

– Барон, не упусти, это твой...

Бедный «фокке-вульф» мечется под моими пулями. Он забывает сбросить бомбы, что, возможно, и позволило бы ему спасти свою шкуру. Две очереди, и вот он, пылающий, как головня, входит в штопор.

– Берегись, барон!

Это предупреждает Андре. Инстинктивно я беру ручку до отказа на себя, едва не сломав ее. Мой «як» взмывает вверх. Вражеские пули проходят ниже. И зеленое металлическое чудовище с черным крестом проносится метеором под моим фюзеляжем. Его преследует Андре. Хотя снаружи минус 40 градусов, у меня на лбу выступают крупные капли пота.

Только успеваю вернуться на базу, как слышу:

– Барон, вам снова вылетать.

– Есть, мой командир! Через минуту, только проглочу чашку чаю.

– Хорошо, – торопливо говорит Дельфино, – отдохните немного.

– Вы, Микель, сегодня еще не вылетали, возьмите самолет. Де Жоффр вылетит на следующее задание.

Вылетает Дельфино, за ним сразу же отрывается Микель. Мы так его больше и не увидели. Уроженец Безье, мой товарищ по учебе в Ниме и по охоте на зайцев. Микель погиб буквально через несколько минут после того как пожал мне руку, садясь в мой самолет. Смерть, предназначенная, вероятно, мне, досталась ему.

Несмотря на мороз, который, кажется, становится все сильнее, атаки люфтваффе продолжаются. Тявканье пулеметов, громовые раскаты пушек, завывание моторов перемешиваются с глухими стонами ветра.

В вихре снега приземляется капитан Шалль, тяжело раненный в левую руку. Он нашел в себе силы уйти от неожиданно напавшего на него «фокке-вулъфа» и благополучно посадить самолет. Вся кабина его залита кровью. Шалль только что сбил восьмой самолет противника.

Соваж-старший уничтожает одного «фокке-вульфа» и тут же вместе с Пикено и Шаррасом вступает в неравный бой почти с двенадцатью «мессерами». Три «яка», каждый защищая хвост своего товарища, смело атакуют. Но виражи Пикено недостаточно крутые. Воспользовавшись этим, один из «мессеров» пристраивается ему в хвост.

– Ближе, Пикено, ближе...

Слишком поздно. Снаряд пробивает бензобак. Машина взрывается в воздухе. «Мессеры», довольные своей добычей, улетают. Соваж возвращается на аэродром, а Шаррасу еще удается отомстить за Пикено: преследуемый им одиночный «мессер» задевает за верхушку дерева и разбивается.

Мы превратились в роботов и не испытываем больше никаких чувств, обычных для нормальных людей. Нам не хватает времени посмотреть на себя в зеркало. И, если бы мы это сделали, наш собственный вид, безусловно, испугал бы нас. Нам не хватает времени оплакивать погибших товарищей. У нас нет больше слез. Одна лишь мысль преследует нас — мысль о враге.

Через несколько дней Матрас и я сбиваем двух фрицев около леса под Инстербургом. Они не заметили нашего приближения. Это был лакомый кусочек! Пристроившись в хвост, мы уверенно препроводили эту пару в прусскую землю, к их предкам. Вечером мы потеряли нашего бедного Женеса. Кастэн садится на «брюхо» в районе Наумиестиса. За четыре дня наступления полк «Нормандия — Неман» уничтожил 25 вражеских самлетов, повредил 12, но мы потеряли трех летчиков, и семь «яков» были выведены из строя. Майор Дельфино может гордиться своим полком. Он сам участвует почти в каждом бою. Но еще неделя таких сражений, и от полка останется только воспоминание.

Когда нас внезапно предупредили о новом перебазировании, русские находились уже под самым Кенигсбергом, который пал только через два с лишним месяца после, пожалуй, одного из самых ожесточенных сражений за всю войну.

По дорогам нескончаемым потоком тянулись колонны пленных немцев, подавленных, нечесаных, обтрепанных. Навстречу им, по направлению к фронту, бодрым шагом с песней шли подкрепления русских.

Мы направляемся в Эшенвальд, небольшой городок в 50 километрах от Допёнена, на берегу залива Куришес-Хафф, на одном из пальцеобразных полуостровов в этой части Балтийского моря.

В окрестностях бродят большие стада коров, вымя у животных набухли — вот вот лопнут. Коровы так мычат день и ночь, что нам приходится многих из них прикончить, чтобы избавиться от этого шума.

Заблудился Шаррас. Видимость была очень плохая. Он перелетел Неман, даже не заметив этого, и полностью потерял ориентировку. Вдруг вдали он заметил очертания крупного города. Он летит туда.

Там его ждет «горячая встреча». Это был Мемель, порт на Балтийском море, где немцы были блокированы уже три месяца. Все же Шаррасу вместе с находившимся на борту самолета в качестве пассажира Пистраком удается благополучно приземлиться на соседнем аэродроме.

Термометр все время показывает около 30 градусов мороза. Механики постоянно начеку. При такой температуре им приходится каждые 20 минут прогревать моторы.

В один из таких дней Матрас и я в 15 километрах к северу от Кенигсберга подстерегли одного «фокке-вульфа». Преследование на бреющем полете. Сосредоточенный огонь, и беглец обрушивается на землю, взметая огромное облако снега. На обратном пути Матрас приближается ко мне. Я вижу, как он вытягивает руку с поднятым большим пальцем. Слышу его голос по радио:

– Еще один, барон! Хорошо сработали на пару.

Перед посадкой, как всегда, «замедленная бочка» над аэродромом.

– Вот это счастливчик, барон. Не то, что я, – говорит спустя некоторое время Анри в cтоловой. – Представьте себе, мы втроем одновременно атаковали одного «фокке-вульфа». Высота 500 метров.

Парень, конечно, защищался, как лев. Невероятно, но он оторвался на боевом перевороте, буквально цепляя крылом за землю, потом настоящая схватка самоубийц на виражах у самой земли. Ему удалось ускользнуть. Выпустили. Шляпы...

29 января. Над Балтикой стоит густой туман. И неудивительно, что в нем заблудились летчики одного из звеньев 2-й эскадрильи — Дешане и Меню. Проходят часы. Все в ожидании. Дешане возвращается один. О Меню мы больше ничего и не услышали. Никто не мог нам сказать, что же с ним случилось.

В этот же день нас навестили два «мессера». Аэродромные зенитки отгоняют их, но майору Вдовину это кажется недостаточным. Он врывается на командный пункт, где мы обсуждаем этот неожиданный визит:

– Майор Дельфино! Необходимо сейчас же поднять в воздух шесть самолетов и штурмовать аэродром в Гросс Кубукине, с которого, несомненно, прилетели эти два «мессера». Это приказ дивизии.

Командование возмущено тем, что немцы могут свободно разгуливать в нашем небе!

Мы просто отвечаем:

– Они пыжатся, проклятые фрицы!

Майор Дельфино, не совсем уверенный в том, что это необходимо делать, и заметно взволнованный гневом Вдовина, неохотно отдает приказ штурмовать аэродром. Сегодня дежурит 3-я эскадрилья. Задание, следовательно, выполняем мы.

На этот раз приходится лететь через весь полуостров, на котором расположен Кенигсберг. Проходим над Балтикой, делаем лишь один заход на аэродром, поливая его огнем. Зенитки молчат, настолько неожиданным был наш налет. Но была минута, когда меня бросало в жар. Подожженный очередями зажигательных пуль, ангар, в котором, помимо самолетов, хранился большой запас бензина, взрывается прямо подо мной. У меня такое чувство, будто языки пламени охватили меня со всех сторон. Я уже думал, что мой «як» расколется пополам. Его резко подбросило, и я только чудом вышел живым из этой переделки. Когда я приземляюсь, Лохин насчитывает более тридцати пробоин, полученных самолетом от осколков при взрыве ангара. Из четырех истребителей, участвовавших в налете, три были довольно серьезно повреждены. Но налет был успешным. В дополнение к уничтоженному мною ангару Лорийон, разохотившись, потопил на море катер.

В вознаграждение мы отправляемся на поиски трофеев в городок Лабиау. Повод: расширить наше знакомство со страной и углубить наши знания по архитектуре. Цель: принять участие в дележе трофеев в только что занятом городе.

Лабиау — очаровательный городок. Здесь нет ни пустырей, ни грязи, ни лачуг, ни хижин, что можно встретить во всех других европейских городах. Ничто не отличает рабочие кварталы от остальной части города. Повсюду разбросаны когда-то кокетливые коттеджи, оборудованные по последнему слову науки о домашнем хозяйстве. Вернее, были разбросаны. Теперь все здесь разбито, замарано, растоптано и уничтожено войной. И один вопрос все время преследует нас: «Как же могло случиться, что, имея такой достаток и живя в таком комфорте, немецкий рабочий мог стать ярым поборником войны?..»

Всюду под слоем грязи и копоти проглядывали зажиточность и даже богатство. Казалось, будто ужасное стихийное бедствие застигло страну в период наивысшего процветания. Мы ходим из дома в дом, все более удивляясь этому первому открытому нами немецкому городу. И вдруг, когда наше изумление еще не прошло, мы натыкаемся на группу пленных французов. Сразу же завязывается оживленнейший разговор. Многие из них слышали о французских летчиках, сражающихся бок о бок с русскими. Кое-кто сообщает нам:

– 29 октября в одной польской семье я встретил летчика, который спасся, выпрыгнув с парашютом...

– Может быть, это Казанев!..

– Я, – перебивает другой, – видел, как советский истребитель с нашей трехцветной эмблемой на носу потерял крыло и упал во время обстрела железной дороги Шиллен — Инстербург...

– Это, может быть, Вердье... – Или Керне...

Мы буквально забрасываем их вопросами. Через два дня приносим им еду и сигареты и узнаем, что их всех собирают в один лагерь в Инстербурге, над которым развевается французский флаг.

Позднее встречи с пленными французами учащаются. Наиболее тягостными были те минуты, когда мы оказывались рядом с ребятами из Эльзаса и Лотарингии, которых силой заставили служить в немецкой армии. Они носили ненавистную немецкую форму, но объяснялись на нашем родном языке. Пленные умоляли нас не бросать их на произвол судьбы, спасти их. Что могли мы для них сделать? Что могли мы им сказать? Только одно: посольство в Москве занимается этим вопросом. И мы уходили, заставляя себя не думать об этой ужасной картине войны, одной из многих, о которой не хотелось думать.

Наш знаменитый переводчик Эйхенбаум возвращается с передовой, где он некоторое время находился в танковых частях, и рассказывает:

– Мой командир, я участвовал в рейде на Кенигсберг в составе соединения тяжелых танков. Трудно себе представить жестокость боя. Нам пришлось давить своими гусеницами батареи, которые стреляли по нам. Чугун, бетон и человеческие тела — ничто не могло устоять перед русским тяжелым танком. Снабжение осуществлялось с самолетов. И все это происходило в условиях адского холода и на земле, по которой нельзя было сделать лишнего шага, чтобы не наскочить на мины.

– Вы молодец! Вас я представляю к Военному кресту, а де Жоффра — к Военной медали...

Это была награда за взорванный мною ангар.

Теперь южное побережье Балтийского моря не имело от нас никаких секретов. С большим удовольствием мы пролетаем над пустынными пляжами, протянувшимися на много километров. Мы заигрываем с чайками и не перестаем любоваться морем, накатывающим на берег волны белоснежной пены, таким зеленым, таким человечным, таким чистым после океана огня, металла и ужаса, который мы видели на земле.

В первые дни февраля, чтобы не утратить хороших манер, на нашей ферме устраиваем прием. У нас в гостях летчики 18-го гвардейского полка, в их числе знаменитый Пинчук.

Повара БАО ухитряются приготовить вполне приличный ужин. Один майор, высокий и стройный блондин с голубыми глазами, пел и играл на пианино почти всю ночь. Он был очень популярен среди нас, но в тот вечер его успех превратился в триумф.

Утром, возвратясь с задания, я сообщил старшему инженеру полка Агавельяну:

– Истребитель очень сильно вибрирует...

Агавельян сразу же достает из своего кармана небольшой блокнот. Он на минуту задумывается и затем говорит:

– Ничего, товарищ де Жоффр. Я сменю мотор на вашем самолете за одну ночь.

Мне показалось, что он шутит. Но, придя на аэродром утром, я увидел моего славного Лохина, который уже заканчивал крепление капота мотора. Рядом с истребителем на порыжевшем от масла снегу лежали части старого мотора. Меньше чем за одну ночь, при сильном ветре, не имея возможности работать в перчатках, три русских механика произвели замену мотора в 1200 лошадиных сил.

Я хотел бы достигнуть величия этих людей. Особенно теперь, когда мы еще больше приблизились к фронту.

5 февраля покидаем наш аэродром, получив задание блокировать Кенигсберг с воздуха. 3-я эскадрилья должна затем совершить посадку в Повундене, в двадцати километрах к северу от столицы Пруссии. 1-я и 2-я эскадрильи получили боевое задание штурмовать первоклассную авиационную базу в Хайлигенбайле.

Налет прошел удачно, несмотря на то, что зенитная артиллерия врага действовала чрезвычайно активно и удивительно точно.

Я спрашивал Соважа и Марши:

– Кажется, вы едва спасли свою шкуру?

– Помолчи, барон, – ворчит Соваж. – Я могу с уверенностью сказать, что подобной атаки на бреющем полете мне никогда не приходилось совершать. Кстати, мы нашли время помочь приземлиться одному «фокке-вульфу», который шел на посадку, и еще одному самолету, кружившемуся над аэродромом. Но зенитная артиллерия разошлась не на шутку.

Внезапно он словно спохватывается, и его лицо застывает:

– Ты знаешь, что несколько минут назад сбили Пенверна?..

Я мчусь на командный пункт. Андре, возбужденный, с бледным лицом, изборожденным морщинами, заканчивает свой доклад:

– Все очень просто, мой командир. Вместе с Пенверном мы были атакованы двенадцатью «фокке-вульфами». Мы сделали все, что от нас зависело... Но Пенверн не смог вовремя уйти. Его сбили.

Дорогой Пенверн! Мы отомстим за тебя уже через несколько дней. Матрас, Лорийон и я в районе Вилюйки сбили одного «фокке-вульфа». Однако наблюдая за тем, как падала объятая пламенем вражеская машина, я меньше других испытывал радость от этой победы. Ведь эта смерть не могла возвратить нам твою жизнь.

Спустя одиннадцать дней новое горе потрясло нас, но я был подавлен им больше, чем кто-либо. Участвуя в бою вместе с Соважем, Аловым и Шаллем, мой лучший друг Ирибарн слишком дал волю своей запальчивости и своему темпераменту. В 5 километрах к югу от Кенигсберга, его зажали два «фокке-вульфа». И пока Ирибарн брал на прицел одного из них, другой длинной очередью из пулемета разворотил брюхо его истребителя. Ирибарн был убит наповал в самый разгар боя. Смерть Ирибарна очень потрясла меня, нет слов, чтобы выразить всю скорбь, которую я испытывал, нахоясь один в своем самолете. Я не мог не думать об этом падении штопоре, которым мой брат по оружию закончил свою жизнь, честную и благородную.

В тот же день майор Дельфино пережил трудные минуты, которые невозможно забыть.

Днем он возглавил группу «яков» в составе Гидо, Мартэна, Верни, Перрэна и Монжа. К западу от Эйлау «яки» приблизились к месту ожесточенного боя между истребителями одного советского полка и «мессершмиттами». В момент появления нашей группы в зоне боя четыре «мессершмитта» отрываются от своих и атакут Дельфино. Он предупреждает ведомых и начинает боевой разворот.

Буквально за две-три секунды ему удается пристроиться в хвост одному «мессеру». Он его подбивает, а Гидо приканчивает. Мартэн и Перрэн также сбивают своих противников. Монж исчезает с поля боя. Он возвращается к нам только через две недели. Не имея возможности заниматься поисками Монжа, Дельфино бросается в атаку на последнего «мессера». Немецкий летчик, который залетел примерно на пятьдесят километров вглубь русской территории, даже и не думает спасаться бегством. Увидев «як», он остервенением атакует его. Дельфино в свою очередь тоже хочет ичтожить врага. И два истребителя вступают в поединок, длившийся боле четверти часа. Дельфино столкнулся с очень опытным летчиком и почувствовал, что ему не удастся сбить немца, маневрирующего с такой удивительной легкостью. Кипя от гнева, Дельно вынужден прекратить бой, опасаясь, что ему не хватит бензина.

Рассказывая эту историю в столовой, он заявил:

– Я никогда еще не встречал летчика такого высокого класса...

Как выяснилось впоследствии, Дельфино довелось встретиться с одной из редких в то время машин — истребителем «Мессер-Шмитт-309» с эллиптическим крылом.

В тот же день, после всех пережитых волнений, мы вылетели на юг, где нам предстояло участвовать в последних сражениях за Кенигсберг. Мир уже совсем близок, война вот-вот должна закончиться.

В те дни немцы стали применять самолеты «Фокке-Вульф-19" с удлиненной носовой частью фюзеляжа и Мессершмитт-109» — новые, более маневренные и лучше вооруженные скростные истребители.

Наступали дни самых жестоких боев. Мы находимся на бывшей немецкой авиационной базе. Домa в стиле казарм, тщательно замаскированы. В них мы находи комфорт, которого никогда не имел ни один солдат во Франци. Бетонная взлетно-посадочная полоса превосходна. Наши самолет хорошо укрыты, механики и мы довольны.

Сразу же после прибытия Дельфино нас предупредил:

– Будьте внимательны. Русские сообщили, что вокруг все заменировано. Осторожность прежде всего. Сначала пойдут саперы. Я не хочу, чтобы среди нас оказался еще один Мансо.

Но, несмотря на предупреждение, мы сразу же отправляемс осматривать ангары, в которых собраны самолеты различных типоа и разных возрастов. Очень много самолетов для туризма, но среди них неожиданно обнаруживаем «Мессершмитты-108» в превосходном состоянии.

– Вот это нам весьма бы пригодилось, чтобы вернуться в Париж, – говорит мне Марши. – Представьте себе, что сейчас кто-то начиняется аперитивами у домашнего очага, а мы вместо аперитивов имеем право только на свинцовую закуску, которой нас щедро угощают немецкие зенитчики.

Конечно, было заманчиво возвратиться в Париж на крыльях и сразу окунуться в сумятицу воскресного дня, который парижане имеют дар превращать в незабываемый праздник. Но хватит об этом мечтать. Фронтовая жизнь продолжается. Тяжелые потери, успехи, верные и ложные слухи — здесь, как и повсюду, сегодня, как и вчера. Нам так хорошо знакома эта жизнь военных летчиков, одновременно однообразная и напряженная.

Под Виттенбергом Ревершона основательно потрепала зенитная артиллерия. Его товарищи — Соваж, Марши, Углов также получают свою порцию осколков. Несмотря на это, Марши и Ревершог решают любой ценой выполнить задание, но вдруг в кабину самоле та Ревершона попадает 80-миллиметровый снаряд. Перебита правая нога, открытая рана на руке, десятки царапин на лбу и на затылке. Кровь течет ручьями. Ревершон понимает, что вот-вот потеряет сознание. Последним усилием ему удается убрать газ. Затем он делает разворот, круто снижается и на скорости 180 километров в час совершает вынужденную посадку. От удара его выбрасывает из кабины более чем на пятьдесят метров. Ему повезло — он падает буквально в нескольких шагах от палаток советского Красного Креста. Его немедленно кладут на операционный стол. Русские врачи добросовестно ухаживают за ним, настойчиво борясь за его жизнь. Переливание крови за переливанием, операция за операцией. Этот случай — одно из чудес петербургского госпиталя, когда железное здоровье Ревершона и его непреклонное желание выжить помогли советской медицине добиться удивительного успеха. Сегодня Ревершон — с ампутированной ногой и с несгибающейся рукой — по-прежнему водит самолеты.

19 марта на рассвете со стороны Кенигсберга доносится ожесточёная канонада. На командном пункте майор Вдовин знакомит нас обстановкой на фронте:

– Немцы прилагают отчаянные усилия, чтобы разорвать кольцо окружения вокруг Кенигсберга и соединиться с частями, находящимися к югу от города, выровняв таким образом линию фронта.

– Что и говорить, – замечаю я после слов майора, – немцы еще достаточно сильны. Они еще заставят нас хлебнуть горя.

На следующий день, словно в подтверждение моих слов, шесть наших «яков» были атакованы двенадцатью «мессерами», в том числе шестью «Ме-109/О». Их пилотировали исключительно опытныее летчики. Маневры немцев отличались такой четкостью, словно они находились на учении. «Мессершмитты-109/О», благодаря особой системе обогащения горючей смеси, спокойно входят в отвесноее пике, которое летчики называют «смертельным». Вот они отрываются от остальных «мессеров», и мы не успеваем открыть огня, как они неожиданно атакуют нас сзади. Блетон вынужден впрыгнуть с парашютом. Он не успевает коснуться земли, как его берут в плен.

Блетона направляют в Пиллау, где его допрашивает полковник Брендель, командир третьей истребительной группы, в которую вхо-тли знаменитые немецкие асы. Носовая часть их самолетов была окрашена в желтый цвет, а на фюзеляже красовался туз пик.

– Месье, это моя сто вторая победа, – хвастливо заявил Брендль. – Вы француз из «Нормандии», не так ли? Может быть, вам знакомы эти два предмета?

Блетон сразу же узнал кокарду, которую носили наши летчики, небольшой медальон с фотографией. Все это принадлежало Ирибарну. Кокарда из стали была вся измята и сплющена. Медальон вместе купили в Каире. Ирибарн носил его на шее.

Полковник Брендель вышел на минуту из комнаты. Воспользовавшись этим, Блетон быстро спрятал в карман кокарду и медальон, вернувшись, полковник сделал вид, что ничего не заметил.

Блетон пережил несколько ужасных бомбардировок, которые почти полностью разрушили Пиллау. Эвакуированный на быстроходном морском катере, он попадает в Мекленбург, откуда, воспользовавшись паникой, ему удается бежать и присоединиться к наступавшей русской армии. В день окончания военных действий Блеетон на По-2 прилетел к нам в Хайлигенбайль и привез дорогие для меня реликвии — кокарду и медальон. Наши потери в людях и технике настолько значительны, что Дельфино принимает решение перевести полк на двухэскадрильный состав. Матрас становится его заместителем, и они вдвоем имеют под командованием только 24 летчика и трех переводчиков, если не считать аспиранта Ромера, который выполняет функции нотариуса полка и занимается, в частности, перепиской с родствениками погибших пилотов и нашими взаимоотношениями с БАО.

24 февраля «Нормандия» торжественно отмечала награждение полка орденом Красного Знамени. В этот день я встретил своего старого друга Амет-Хана — дважды Героя Советского Союза, прославленного «короля тарана». Мы проводим вместе несколько часов, и я с большим интересом слушаю этого невысокого мужчину с густыми черными вьющимися волосами, выбивающимися из-под лихо заломленной каракулевой шапки. Все в нем необычайно выразительно и живописно: голос, лицо, жесты и даже его кавалерийские галифе, очень широкие вверху и стянутые на икрах, заправленные в черные сапоги из мягкой кожию. Можно целыми неделями слушать рассказы о его многочисленных подвигах, с начала войны он совершил более пятисот боевых взлетов и сбил двадцать вражеских самолетов.

25 февраля мы перебазируемся во Фридланд, где размещаемся в имении одного прусского барона, убитого на Восточном фронте.

Лужайки служат для нас летным полем.

– Поверьте, это не принесет нам удачи, – беспрестанно повторяет маленький Монж.

Но ему затыкали рот: настоящее казалось нам не настолько блестящим, чтобы можно было позволить себе такую роскошь, как опасение за свое будущее.

Соваж, Марши, Пьерро и я осматриваем Фридланд. Пьерро хозшо знает немецкий язык и служит нам переводчиком. Население запугано. Впервые мы видим немецких женщин и детей. Они смотрят на нас с ужасом. Трудно определить наши чувства к ним: здесь жалость и равнодушие. Чаще мы начинаем с равнодушия, которое переходит затем в жалость.

Около одного из домов Пьерро показывает на мемориальную доску. Он читает вслух: "Здесь с 4 по 15 июня 1807 года жил Наполеон I"

Здесь же во Фридланде мы узнаем от русских летчиков о возвращении в строй полковника Голубова. Они нам рассказывают также о героическом поступке двух своих товарищей из 139-го зардейского полка.

Один из них вынужден был сесть на покрытый льдами Фришес-Хафф. Немецкие солдаты бросились к самолету, чтобы захватить летчика в плен, но его товарищ, находившийся в воздухе, начал кружиться вокруг попавшего в беду самолета и поливать огнем тех, кто отважился выйти на лед. Одновременно по радио он попросил помощи. Его вскоре заметила четверка «яков». Прилетел По-2 и взял на борт летчика с подбитого самолета. Под охраной советских истребителей По-2 поднялся в воздух и благополучно возвратился на базу.

20 марта к нам приезжают генерал Пети, его дочь, генералы Захаров и Левандович. Они привозят нам ордена, приказы о присвоении новых званий и почту. К боевому знамени «Нормандии — Неман» прикалывают орден Красного Знамени. Зачитывают фамилии награжденных Верховным Советом СССР советскими орденами. Имена живых чередуются с именами погибших: Казанев, Ирибарн Микель, Вердье, Керне, Гастон, Пенверн. Французский орден Военного креста вручается группе советских механиков и лейтенанту Якубову, бортстрелку, который в октябре прошлого года под Антоновом спас Эмоне, подбитого, как и он, в воздушном бою.

За торжественной церемонией последовал банкет, организованный для нас БАО.

После банкета мы узнаем, что капитан Матрас выезжает в Тулу, где он примет командование новой истребительной группой из семнадцати летчиков, только что прибывших в Россию.

Погода начинает улучшаться. 26 марта вчетвером — Соваж, Сэн-Марсо, Шаррас и я — завязываем бой над Пиллау. Зенитная артиллерия немцев бьет безостановочно, ни мало не заботясь о том, чтo может подбить своих. Спустя 20 минут после начала схватки, я в паре с Соважем одерживаю мою последнюю победу.

На нас устремились два «фокке-вульфа». Изо всех сил беру ручку на себя и даю полный газ. Понадобилось не более шести секунд, чтобы «як» сделал боевой разворот. Соваж и я теперь уже на хвосте у «фоке-вульфов». Наши пулеметы и пушки пробуравливают, кромсают на части оба самолета, которые падают в самом центре залива, вздымая столбы воды. «Замедленная бочка» над аэродромом... триумфальное возвращение... Поздравления... Двойная порция водки — все, казалось, шло хорошо. Ничто не говорило о том, чтo на следующий день, 27 марта, я перенесу самое тяжелое испытание в моей жизни.

В то утро мы все находимся около своих самолетов, в шлемофонах, в летных комбинезонах, с пристегнутыми парашютами, с сигаретой в зубах. С губ каждого готова сорваться шутка. Ждем ракету — сигнал для взлета. Тревожная, гнетущая тишина царит в воздухе. Сама природа словно чего-то ждет, застыв в напряжении. И только на востоке, в каких-то 40 километрах от нас, приглушенный, но все усиливающийся гул говорит о том, что битва за овладение кёнигсбергским мешком и Земландским полуостровом началась.

Решающий штурм начинается с ужасного грохота, который каждый раз застает нас врасплох. Летчики спешат сесть в свои машины. Механики и оружейники пытаются запускать моторы. Тридцать два мотора почти одновременно ревут так, что кажется, вот-вот лопнут их стальные глотки, крыло к крылу от земли отрываются первые звенья, подымая страшый вихрь пыли. В этом вихре почти не видны взлетевшие следом звенья. В воздухе самолеты пара за парой совершают небольшой разворот, позволяющий остальным присоединиться к ним и занять вое место в боевом порядке.

Курс — 275, высота — 3000, скорость — 480. Полк «Нормандия — Неман» во главе с Дельфино направляется на выполнение боевой задачи. Приказ — блокировать аэродром в Пиллау, последнее пристанище эскадрильи «Мельдерс», объединяющей цвет летчиков немецкой истребительной авиации. Пиллау — последний военный порт восточной Пруссии, мрачный часовой, застывший на посту при вхоlе в узкий пролив. Там нас поджидают опытные летчики на «фокке-вульфах» и «мессерах» самых новейших образцов. Закаленные пятью годами непрерывных воздушных боев, они готовы на все и предпочитают смерть поражению. Мы также полны решимости и также хотим победить или умереть.

Вместе с тремя летчиками моей эскадрильи я иду на правом фланге группы. Мы должны прикрывать основное ядро группы.

В молочно-белом небе проплывают слоистые облака, редеющие по мере того, как мы приближаемся к морю. Уже 10 минут, как мы в полете. Вдали виднеется залив Фришес-Хафф, Пиллау и аэродром. Мельдерсы» уже здесь, точно прибыли на свидание. Группами по два самолета они громоздятся друг над другом и заполняют небо на всех высотах — гибкая тактика, которая для них наиболее выгодна.

Я в паре с капитаном Шаррасом отделяюсь от отряда и устремляюсь вниз на Пиллау. Легкое покачивание крыльями самолета командира полка — сигнал к атаке. В эфире беспрерывно слышится — «Асhtung! Franzosen!»

Почти в отвесном пике, чтобы достигнуть скорости 600 километров в час, мы устремляемся к земле на пару «фокке-вульфов», летящих перпендикулярно линии нашего полета, но значительно ниже! Все внимание на прицел! Вперед! Немного удачи, точности, и мы причиним им большую неприятность.

Но «фокке-вульфы» поняли наш маневр. Они начинают разворот, переворачиваются на спину и стремительно пикируют к своему аэродрому, используя всю мощность моторов. Они хотят увлечь нас за собой, чтобы подставить под смертоносный огонь своей зенитной артиллерии. Мое положение не из лучших: в головокружительном пикировании я очутился ближе всех к земле. С рекордной быстротой я приближаюсь к одному из «фокке-вульфов», отчетливо различая черные кресты на крыльях. Ну, пора!.. Легкий нажим на педаль управления. Силуэт самолета растет, вырисовывается все четче в рамке прицела. И вот уже мои трассирующие пули настигают его, отдирая куски металла от корпуса. Сероватый дымок скользит вдоль фюзеляжа. Но истребитель продолжает пикировать. Вдруг я вижу, что оказался в небе над аэродромом, всего в нескольких сотнях метров от моря. Чувствую, как зенитная артиллерия кон­центрирует огонь на моем «яке». Огненные шары разнообразных оттенков и багровые полосы окружают меня. Немецкие трассирую­щие пули смешиваются с моими и выписывают в небе причудливые узоры. В наушниках слышится знакомое потрескивание.

– Внимание! Перестроение на высоте 3000. Направление — Хай-лигенбайль, – сообщает «Финозеро» (позывной командира полка).

Наше звено рассыпалось, вернее испарилось, и я остался сейчас совсем один во враждебном мне небе, на высоте 500 метров от земли, окруженный черными облачками разрывов, похожих на барашков с вьющейся шерстью.

С большим трудом мне удается набрать высоту. Держу курс на восток, чтобы не опоздать на соединение с группой в указанном командиром месте. Я иду зигзагами, чтобы избавиться от возможного преследования. Налево и выше моего «яка» «на 10 часов» меня поджидают два «фокке-вульфа». «На 4 часа» пролетают два «Мессершмитта-109». Я устремляюсь на огромной скорости к земле, закрытой облаками. Мне уже кажется, что я сумею выйти невредимым из этой переделки, как вдруг яркая вспышка ослепляет меня. Мою машину словно свела судорога. Появился дым. Пол кабины точно провалился. Под ногами я вижу море и языки пламени, которые, кажется, вот-вот начнут лизать мои сапоги. Понимаю, что меня подбили. Какой-то «фокке-вульф», выйдя из облаков надо мной, пристроился в хвост моему «яку» и выпустил в упор несколько очередей. Снаряды разорвались в хвосте машины и под нею. Это пока все, что я успеваю осознать.

И пока я пытаюсь более отчетливо представить себе случившееся, вдруг второй взрыв потрясает самолет. Мой «як» встает на дыбы! Управление нарушено. Я ничего больше не могу сделать. Он сваливается на левое крыло, переворачивается на спину и входит в первый виток штопора, который не оставляет никаких шансов на спасение. Машина горит. Она падает в море, как пылающая и дымящаяся головня.

Почти механически, точно в бреду, я открываю фонарь кабины, который сразу же срывает воздушным потоком, отстегиваю привязные ремни и нечеловеческим усилием поднимаюсь с сиденья. Витки штопора все чаще и чаще, пламя бушует все сильнее и сильнее. На какое-то мгновение вижу вздымающееся подо мной море. Я закрываю глаза, напрягаю мускулы, и меня сразу охватывает чувство покоя и тишины. На какое-то мгновение к горлу подступает тошнота, настолько резко я рванул кольцо парашюта, и я опускаюсь почти вниз головой. По-видимому, парашют раскрылся неудачно, и купол надо мной наполовину смят. После отчаянных усилий мне удается наконец принять почти нормальное положение. Некоторое время я ощущаю на себе сильный леденящий ветер, а потом стремительно погружаюсь в серо-зеленый, вязкий, обволакивающий тело мир... Ощущение пронизывающего холода, удушья, томительного страха перед небытием! Ни неба, ни воздуха. Я задыхаюсь, почти теряю сознание, на глубине шести метров в заливе Фришес-Хафф, который не более двух недель как освободился ото льда.

Мозг сверлит мысль: спастись любой ценой. Взывая к моему доброму прошлому — спортивной закалке, я неистово работаю руками и ногами и скоро оказываюсь на поверхности воды. Жадно глотаю воздух. Мне легче. Кошмарный круговорот мыслей и воспоминаний постепенно останавливается в моем сознании. Теперь прежде всего необходимо избавиться от лямок и строп парашюта, лишнего снаряжения и как можно быстрее отплыть от этого огромного белого савана, который стесняет мои движения и тянет за собой в морскую пучину. Чувствую легкие покалывания в правой ноге. Наверное, несколько мелких осколков застряли в ступне. Болит бедро. Во время падения в воду я потерял один сапог, другой тащит меня на дно, как тяжелый башмак водолаза. Несмотря на потрясение, мои движения становятся более осмысленными. Я понимаю, что купол моего парашюта, плавающий на поверхности залива, представляет отличную мишень для немцев. Кое-как я делаю первые взмахи, чтобы отплыть в сторону, а в это время в небе продолжают кружиться «мессеры». Они посылают в меня несколько пулеметных очередей. Впрочем, мы поступаем точно так же. Ничего не скажешь. Это — война.

В двух-трех километрах от меня отчетливо вырисовывается берег. Он еще в руках немцев, которые метр за метром продолжают отступать под мощным натиском русских войск. Но, тем не менее, я плыву к берегу, стараясь координировать свои движения, придать им спокойный размеренный ритм и продолжая всматриваться в очертания Земландского полуострова.

Я плыву медленно, экономя силы. Оглядываюсь и вскоре замечаю в 100 метрах справа от меня какой-то темный предмет, плавающий на поверхности. Медленно, очень медленно, теряя устойчивость под тяжестью набухшей одежды, весь в ушибах, промерзший до мозга костей, я приближаюсь к этому предмету, моей последней надежде, так как чувствую, что без опоры я никогда не доберусь до берега. Последние метры преодолеваю минут за десять. Я совсем выбился из сил. Судороги железными обручами стягивают ноги и спину, когда я хватаюсь наконец негнущимися пальцами за толстый деревянный брус, к которому прибиты две небольшие дощечки. Дыхание и жизнь возвращаются ко мне. Я говорю себе, что если смогу удержаться верхом на этом брусе, то сегодня в полку меня опять не «поделят». Я закрываю глаза. Я так устал, так устал...

Когда я поднимаю веки, то вижу вокруг себя всюду всплески от пуль, как будто сыплется град. Меня обстреливают с берега. Я устраиваюсь за брусом, стараясь укрыться от глаз любителей стрельбы по неподвижным целям. И, действительно, огонь постепенно стихает. Видно, подумали, что я утонул, что я мертв. А впрочем, не мертв ли я уже наполовину? Я весь посинел. Я кричу от боли, ясно ощущая, как леденящие кровь кинжалы смертельного холода вонзаются в мое тело. Меня охватывает ужас: лучше умереть от пули, чем околеть от холода в воде. Я вскарабкиваюсь на брус. Солнце зашло. Небо из белого превратилось в серо-стальное. Над заливом продолжаются воздушные бои. Группа бомбардировщиков Пе-2 в сомкнутом строю бомбит оконечность полуострова. Это единственное, что доставляет мне удовлетворение. Я с наслаждением смотрю, как гроздья черных точек падают градом на землю, где тотчас же вздымаются огромные столбы пламени, играющие всеми цветами — от красно-желтого до фиолетового. Но вот наступает очередь штурмовиков — грозных русских самолетов, несущих смерть и разрушение. Они проходят не более чем в 50 метрах надо мной. Их пушки поливают огнем суда, лодки и плоты, которые пытаются отчалить от берега, где бушуют пожары. Разрозненная, беспомощная, ревущая масса людей гибнет в центре гигантских водоворотов, образуемых взрывами бомб и снарядов, и только кровавые пятна остаются на поверхности воды.

Который час? Я потерял всякое представление о времени и пространстве. Ничтожное жалкое существо, почти без жизни и без мысли, какая же сила заставляет тебя цепляться за этот кусок дерева, какая воля заставляет тебя верить в чудо, тогда как логика и разум сказали бы, что все кончено? Я впадаю в забытье, прихожу в себя, что-то бормочу и опять впадаю в забытье. Ночь. Холодный туман встал над Балтикой. Но война ни на минуту не затухает. Беспрерывно рвутся снаряды, и я слышу, как они проносятся в небе и страшно свистят, как будто где-то надрывно дышат мехи адской кузницы. Порой море потрясают взрывы, которые разбивают волны, превращая их в бушующую зыбь. Пламя взрывов раскалывает ночную тьму. Я уже не знаю, мертв я или жив, и не чувствую, что являюсь очевидцем одной из самых ожесточенных, кровопролитных битв между русскими и немцами.

Внезапно в тумане появляется темное пятно, постепенно принимающее очертание человека, вцепившегося, как и я, в какую-то доску. Он так же жалок и несчастен, как и я. Кто он? Русский или немец? Летчик? Пехотинец? Артиллерист? Он так же, как и я, не может больше говорить. Он, как и я, больше не способен сделать ни одного движения. И, тем не менее, его присутствие приносит мне облегчение. Оно придает мне уверенность, ободряет меня. И, когда туман поглотил этот неясный силуэт незнакомца, я снова почувствовал себя обреченным. Как в бреду, я вижу своих близких: моего отца и мою семью, моих друзей и товарищей по эскадрилье. Образы моей далекой родины, смутные и расплывчатые, неотступно преследуют меня. Я почти теряю сознание и только чудом не падаю со своего насеста.

Когда я прихожу в себя, то вижу, как немецкий танк, погрузившись наполовину в воду, отплевывается из всех своих пушек и как «катюши» вступают в эту дантовскую симфонию. Легкое течение приблизило меня к берегу, так что теперь я легко определяю свое положение относительно продвижения русских и отхода немцев. Я нахожусь точно на оси нейтральной зоны. При помощи куска дерева, выловленного в воде, которым я пользуюсь как веслом, мне удается несколько ускорить мое продвижение.

Иногда навязчивое острое желание переполняет мою грудь, которая словно разрывается от кровоточащих ран. Я думаю: «С меня хватит... Я ничего больше не хочу. Стоит лишь чуть-чуть ослабить руки, и я просто, без страданий крепко засну...» Но с этой мыслью борется другая, такая же жгучая и неотступная, возвращающаяся с регулярностью маятника: «Ну, нет... Ты еще выкарабкаешься... Самое страшное уже позади...»

В то время как во мне борются силы смерти и жизни, вокруг меня схватка между ними же продолжается с еще большим ожесточением. Со своего пристанища я наблюдаю, как гибнет мир — этот жестокий, обагренный кровью мир, который я начинаю по-настоящему ненавидеть.

Вскоре для меня начинается новое испытание. В одну из коротких минут затишья я отчетливо различаю характерный шум работы дизеля. Он доносится с моря, прямо за моей спиной. Это, конечно, быстроходный морской немецкий катер из Пиллау, который, воспользовавшись туманом и темнотой, совершает свой последний рейд перед тем, как удрать в Данию. Теперь шум мотора слышен настолько близко, что мне чудится, будто катер вот-вот наткнется на брус. Я вытягиваю шею, впиваюсь глазами в темноту и туман, но ничего не вижу. Неожиданно всего в нескольких метрах от меня раздаются выстрелы, и трассирующие снаряды проносятся буквально над моей головой по направлению к берегу. Это немцы выпускают свои последние снаряды по русским. Закончив стрельбу, судно-призрак направляется в обратный путь. Слышу ровный гул его мотора, который постепенно затихает. Я снова один, но сейчас я упиваюсь этим одиночеством. Это испытание вместо того, чтобы прикончить меня, укрепило мою надежду на спасение. Провидение, которое не покинуло меня до сих пор, не может не помочь мне теперь, когда я так близок к цели.

Уже более десяти часов я в воде. Малейшее усилие становится пыткой. Суставы больше не сгибаются. Мускулы отказываются повиноваться. Меня всего разламывает от боли. Страшно ноет правая нога. Когда эта боль становится невыносимой, я кричу в темноту, присоединяя свой жалкий вопль раненного человека к грохоту битвы и плеску волн. Я потерял всякое представление о холоде. Мои зубы больше не стучат. Меня сжигает дикая жажда. Я охаю от боли, но продолжаю грести куском доски.

Берег теперь совсем близко, и он пугает меня. В зареве пожаров, в свете ракет можно различить все детали дьявольской пляски, которая происходит на берегу. Люди ползут, неожиданно поднимаются, бросают гранаты, исчезают. Вместо них появляются другие, они бегут, размахивая руками, словно марионетки, пляшущие на фоне преисподней. Русская артиллерия бьет прямой наводкой почти в упор. Последние немецкие солдаты отстреливаются, стоя в воде, и защищают уже только свою честь воинов. Но мой лихорадочный, блуждающий взгляд и ускользающее сознание слабо воспринимают эти странные картины.

Что делать? Плыть налево? Или, может быть, направо? Как узнать? Сначала надо выбраться на берег, а там видно будет. Только не утонуть. Я не могу представить себя утопленником. Еще 200 метров. Еще одно усилие, черт возьми! Механически я продолжаю погружать импровизированное весло и вытаскивать его из воды, каждый раз спрашивая себя, смогу ли я повторить это движение еще раз.

Еще 100 метров! Снова вокруг меня свистят пули, конечно, без адреса, но также опасные. На обрывистом берегу непрерывно рвутся снаряды, поднимая в воздух снопы искр, щебня и грязи. Огни пожаров образовали в небе багрово-красную корону. Кажется, что смерть вот-вот поглотит всю землю.

Я уговариваю себя, как уговариваю загнанную лошадь: «Вперед, Франсуа, цель близка. Ты ведь не упадешь за десять метров от места своего спасения. Ты не должен умереть. Ты же хорошо знаешь, что ты не должен умереть».

Может быть, я действительно в ту минуту был не больше, чем обескровленное, полумертвое животное. Но это животное невидимыми нитями было крепко привязано к жизни.

Упорство побеждает: вот он, берег, в нескольких метрах от меня. Я нащупываю правой рукой какие-то мостки на сваях. Я заставляю себя вздохнуть полной грудью. Теперь, не теряя ни секунды, нужно кричать, орать по-русски. Иначе я рискую получить автоматную или пулеметную очередь. Это было бы очень глупо. Нельзя упускать ни малейшей возможности. При первой же паузе, когда пулеметы соблаговолят замолчать хотя бы на несколько секунд, я должен дать знать о себе. По-русски, безусловно. Русские должны уже закрепиться на этом берегу. Кажется, мне удалось разглядеть их меховые шапки, длинные шинели и автоматы с круглыми дисками.

Шум стихает. Пора! Я кричу. Мой крик не имеет ничего общего с человеческим. Это, скорее, животный рев, звериное проявление инстинкта самосохранения:

– Товарищи, здесь французский летчик полка «Нормандия — Неман». Я ранен!

Мне хватает силы еще на один такой отчаянный призыв. Осветительная ракета вспыхивает в небе. Я машу рукой, в последний раз выкрикиваю что-то бессвязное и, обессиленный, опускаюсь на мостки. Мои глаза открыты, но я больше ничего не вижу. Еще один крик, но на этот раз со стороны русских. Какой-то солдат бросается к воде. Он протягивает руку. Вытаскивает меня на берег. Я падаю на песок. Мой спаситель торопится: немецкие автоматчики недалеко, они прочесывают берег.

Я очутился в воронке от снаряда, переполненной советскими солдатами. Наступление в самом разгаре. Небритые лица с любопытством разглядывают меня. Мое сердце бьется, я живой, но не могу больше произнести ни единого слова. Советский капитан осматривает меня, он замечает на превратившемся в лохмотья кителе орден Отечественной войны. Его лицо озаряется улыбкой, он наклоняется и крепко целует меня. Этот жест останется навсегда в моей памяти как высшее проявление дружбы бойцов, сражающихся за общее дело, как волнующее выражение чувств, которое позволяет на время забыть все ужасы войны. Кто-то из солдат пытается запихнуть мне в рот горлышко фляжки с водкой. От первых же глотков по всему телу растекается безмерная теплота, но почти мгновенно от сильного внутреннего холода я падаю в обморок на руки моих советских друзей под грохот пушек и автоматов.

Наступление подходило к концу. Неумолимая и грозная Красная Армия уничтожала и сбрасывала в Фришес-Хафф последние остатки того, что когда-то было немецкими армиями в Белоруссии. Позже я узнал, что через час после того, как я был спасен, наступление закончилось: русские войска достигли крайней точки полуострова. Окруженная немецкая группировка ликвидирована. Одержана полная победа. Но потери с обеих сторон огромные.

Восемь дней меня продержали в сортировочном госпитале в Хайльсберге, в котором находились на излечении тысячи русских солдат. Сестры, доктора и замполит всячески заботились обо мне.

В тот день, когда меня привезли, ко мне обращается сосед по койке, советский капитан-пехотинец, и спрашивает:

– Товарищ летчик, когда и где вас подбили?

– Над Фришес-Хаффом, напротив деревни Розенберг. Я выпрыгнул с парашютом 27 марта в девять часов тридцать минут утра.

Я вижу, как напрягается его лицо. Он что-то припоминает, а по­том, сжимая до боли мои руки, говорит:

– Так это тебя я видел прыгнувшим с пылающего «яка» в то утро, когда моя рота атаковала немцев. Я даже подумал про себя: «Ну, вот еще один отлетался».

Во Фридланде тоже думали, что барон уже отлетался. В полку устроили мне трогательную встречу. Штаб дивизии собирался представить меня к награждению орденом Ленина. Но для меня было самым важным другое, и я тут же спросил:

– Ну, как в тот день, каковы были результаты?

Мне ответил Марши:

– Да, сбили четырех. Но Шалль и Монж не вернулись. Гидо и Мерцизен сели на «брюхо» в поле, подбитые зенитками. Тяжелый день. Один из самых тяжелых за всю войну. В тот вечер, я могу тебя заверить, ни у кого не появилось желания шутить.

Конечно, приехал и мой Лохин. Он крепко пожал мне руку и, не говоря ни слова, сел на кровать.

– Ну, Лохин, доволен, что меня видишь? Ты опять остался без самолета.

Улыбаясь, он ответил мне:

– Ничего, лейтенант.

Мы покидаем Фридланд и перебираемся в Бладиау — городок, расположенный на берегу Фришес-Хафф, к югу от Кенигсберга, напротив прибрежных укреплений Пиллау, который находится пока в руках немцев.

Я передвигаюсь с трудом. Без палки ходить невозможно, так как боль в ноге причиняет сильные страдания. Я следую за полком в одном из транспортных самолетов вместе с нашими механиками и багажом. Теперь заметно ощущается нехватка в самолетах и, что особенно печально, в летчиках.

Аэродром в Бладиау расположен на пологом склоне около моря. С командного пункта хорошо видны прибрежные укрепления, порт Пиллау и завод в Зиммербуде.

Вылеты возобновляются немедленно. Мы сопровождаем наступление на Кенигсберг и Пиллау. Русские поднимают в воздух всю свою авиацию, имеющуюся у них в этом районе. «Катюши» — гроза немецких армий — участвуют в концерте одновременно с артиллерией.

Но немцы все еще не капитулируют. Нам это кажется глупым. Начиная с 8 апреля мы ежедневно подвергаемся артиллерийскому обстрелу. Батареи немцев разместились на противоположном берегу, на узкой приморской косе. Нам, видимо, придется все перетерпеть во время русской кампании. Командир полка приказывает поспешно вырыть траншеи-убежища и подготовить наблюдательный пункт.

Солдат с биноклем ведет постоянное наблюдение. Он сообщает о начале обстрела. Таким образом, мы имеем 20—30 секунд, чтобы успеть укрыться.

Кенигсберг продолжает сопротивление. Говорят, что эсэсовцы, возглавляющие оборону, расстреливают каждого отступающего солдата. Мы узнаем, что там, в одном из немецких концлагерей, собрано более десяти тысяч военнопленных французов. Только в ночь на 9 апреля гарнизон города наконец капитулирует. Кенигсберг — крепость, столица Пруссии — опустошен и разбит.

А для нас война продолжается. Батареи на другом берегу еще не замолкли. Мы провожаем взглядом штурмовики, которые должны их уничтожить. Но налет не достигает цели. Среди летчиков «Нормандии — Неман» недовольство:

Только этого еще и не хватало, чтобы дать себя уничтожить Артиллерийским огнем...

Повреждено бензохранилище, и возвращающиеся самолеты вынуждены садиться в Хайлигенбайле.

Дельфино отдает короткое приказание:

– Марши, Дуар, Сэн-Марсо и Анри — вам обстрелять последние укрепления на косе, где еще идут бои. Русские приближаются к Пиллау. Они должны находиться уже в предместьях города.

Это последний бой «Нормандии — Неман». Анри сбил в нем своего очередного противника, «фокке-вульфа», вписав таким образом двести семьдесят третью победу на боевой счет нашего полка.

– Молодец, Анри! Ты красиво резделался со своим пятым фрицем – говорят ему друзья.

Анри улыбается, он горд этой победой. Он мечтает уже о возвращении на родину. Его с нетерпением ожидает старушка мать. Внезапно наблюдатель кричит:

– Внимание, товарищи!

Все бросаются к траншеям. Свистят снаряды. Сильный взрыв забрасывает нас землей. Когда грохот прекращается, мы все встаем и приводим себя в порядок. И только Анри, с которым я говорил минуту назад, не встал... Он лежит, вытянувшись, рядом с траншеей. Дельфино, Шаррас и де Салль бросаются к нему и под обстрелом переносят его в убежище. Анри жив. Он тихо говорит майору Дельфино:

Ничего... Я выживу... не беспокойтесь... Сейчас я от вас никуда не уйду...

Из его затылка течет кровь. Он ранен осколком снаряда в голову. Спустя несколько часов по указанию майора я приезжаю в госпиталь, чтобы узнать о состоянии товарища, но застаю его умирающим на больничной койке. Это настоящий кошмар. На следующий день Анри умирает в госпитале после операции, которая уже не могла ему помочь. Через два дня Анри похоронили вместе с советскими солдатами, павшими в последних боях.

Мы отправляемся осмотреть Кенигсберг, или, вернее, его руины, будто гигантское землетрясение произошло здесь. Все разрушено, сожжено, уничтожено. В воздухе запах пороха и пепла

На восток движутся нескончаемые колонны немецких пленных. Утверждают, будто их более восьмидесяти тысяч. Они идут одичалые, безразличные ко всему, более крепкие поддерживают раненых. Они идут в Советский Союз восстанавливать своими руками то, что разрушили своими пушками.

Среди нас ходят самые различные слухи:

– Бьются уже в Берлине! Берлин под огнем русской артиллерии. Гитлер сбежал... Нет, он покончил жизнь самоубийством...

С часу на час ожидаем сообщения о встрече войск Востока с войсками Запада. Известно, что это должно произойти в районе Дрездена, на Эльбе.

25 апреля Красная Армия наносит последний удар по крепости Пиллау.

– Две эскадрильи на Пиллау! – отдает приказ майор Дельфино.

Сообщают, что в воздухе еще держатся несколько «фокке-вульфов».

Противник не покидает нас, не простившись...

Я умоляю командира разрешить мне сделать этот последний вылет. Моей ноге значительно лучше. Если к тому же мой механик поможет мне подняться в кабину, все будет в порядке. Надо думать, что я был достаточно красноречив — майор Дельфино соглашается.

Последний боевой вылет нашего полка только что начался. В воздухе двадцать «яков». Вот мы и над Пиллау. Вражеских самолетов не видно. Слабый огонь зенитной артиллерии — последние конвульсии умирающего. Бои идут уже на улицах города. То здесь, то там рвутся снаряды на земле и в воде. Движутся советские танки в сопровождении штурмовых отрядов грозных подразделений пехоты. На обратном пути я пролетаю над Фришес-Хаффом и над моей спасительной отмелью.

В полдень Пиллау уже в руках Красной Армии. Восточная Пруссия пала. 27 апреля произошла встреча союзников в Торгау, на Эльбе.

8 мая в честь победы мы откупориваем бутылки шампанского.

– Господа, война окончена, – кричат французы.

– Товарищи, война окончена. В Берлине подписан акт о безоговорочной капитуляции. Отпразднуем это великое событие – отвечают нам русские.

Восьмидесятиградусный спирт льется рекой.

В этот вечер неожиданно появляется Блетон, находившийся в плену в Пиллау. Он пересек часть Восточной Германии на По-2.

– Ну как, Блетон, что ты скажешь о Пиллау? Жарко было, нетак ли?

– Вы не можете себе представить, что пришлось испытать на своей шкуре немцам и мне. К счастью, им пришла в голову хорошая идея — эвакуировать меня на катере, а иначе вряд ли удалось бы мне отведать шампанского в честь победы.

В Эльбинге мы ожидаем распоряжений из Москвы. Возвращаются из Франции Альбер и де ля Пуап.

– Знаешь, Альбер, – говорит Марши, – нам тебя здорово не хватало в Пруссии и тебя также, виконт. Это был лакомый кусочек, но частенько его трудно было переварить... Вы могли бы окончить войну дважды Героями Советского Союза.

– Ты прав, старина, однако провести в Париже несколько месяцев после двух лет отсутствия — это тоже неплохо.

Наступил великий день отъезда в Москву. Но это был мучительный день. Мы расставались с нашими механиками, с нашими «яками». Даже самые суровые из нас не могли скрыть слез.

И вот уже в транспортных самолетах мы летим маршрутом, пройденным нами за три года: Пруссия — Литва — Неман — Польша — Березина — Белоруссия. После пяти с половиной часов полета перед нами Москва, ликующая, победная.

© Журнал «Моя Россия» 2009 г.